Волосы. Иллюстрированная история

Джеймс Вудфорд (1740–1803), сельский пастор, писавший свои дневники в течение второй половины XVIII века, подобно Пипсу то брился сам, то пользовался услугами профессионального мастера. Он описывал, как покупал новые бритвы, а также приобретал такие расходные материалы, как мыло, помазки, пудру после бритья и оселок (точильный камень для заточки лезвий). Хотя периодически он делал записи о том, что отдавал свои старые бритвы на заточку и правку точильщику или ножовщику, а в перерывах использовал ремень для правки бритв. В дневниковой записи-напоминании от 17 марта 1769 года он отмечал: «Сегодня утром, когда я собирался побриться как обычно по воскресеньям, моя бритва сломалась у меня в руках, пока я точил ее с помощью ремня без всякого нажима». Он добавлял, и в этом заключался весь смысл напоминания: «Пусть это навсегда останется мне уроком, чтобы я не брился в день Господень и не совершал никакой другой работы, чтобы не осквернять его pro futuro [в будущем]»[224]. Здесь Вудфорд отсылает к продолжительному запрету на бритье по воскресеньям, которому неоднократно пытались придать законную силу государственные власти, гильдии и приходы. Впрочем, этот запрет в большей мере известен случаями его нарушения, чем соблюдения. Неудивительно, что, будучи священнослужителем, Вудфорд чувствовал себя обязанным добросовестно его придерживаться. Для нас важным аспектом запрета на бритье и неспокойной совести Вудфорда является то, что бритье действительно считалось работой: оно требовало времени и усилий. Уход за мужским телом — это труд.

^{Ил. 3.5. Портрет Джонатана Свифта. 1709–1710}

Нашим наблюдениям над тем, как Пипс и Вудфорд делают все возможное, чтобы облегчить себе неприятную рутинную процедуру, вторят заметки писателя и священнослужителя Джонатана Свифта (1667–1745; ил. 3.5), сделанные им в 1710‐х годах. В «дни бритья», как он их называл, Свифт неоднократно упоминал, как много времени требует это занятие и что ему приходится учитывать это, чтобы вписать бритье в свой утренний график, иначе он рисковал опоздать в этот день по делам[225]. Так же как Пипс, он был знаком с проблемой некачественного лезвия бритвы. «Эти бритвы будут для меня настоящим сокровищем», — писал Свифт с признательностью своему другу Чарльзу Форду. Он прибавлял: «Из-за недостатка хороших лезвий один час из сорока восьми я провожу из рук вон плохо»[226]. Эта простая ремарка указывает сразу на несколько фактов. Во-первых, она показывает, что Свифт брился раз в двое суток; во-вторых, она сообщает время, которое уходило на выполнение этой задачи; в-третьих, она подтверждает предположение, что уход за собой среди мужчин мог становиться основой дружеских отношений, подразумевая обмен предметами, советами и байками. Схожим образом и Джеймс Вудфорд участвовал в неформальной экономике обмена со своими сверстниками во время учебы в Оксфордском университете. Однажды он обменял тесьму со своей шляпы на «очень аккуратную бритву»[227].

В этой связи полезно будет рассмотреть бритву как материальный объект. Согласно предположению Алана Уитея, к росту популярности самостоятельного бритья привело более высокое качество лезвий, производимых во времена Вудфорда. Мы можем увидеть, как этот рост отразился в появлении новых форм мебели в период с середины до конца XVIII века: столов для бритья и туалетных полочек с вращающимися зеркалами и отверстиями для установки умывального таза или чаши[228]. Уитей также полагает, что во второй половине XVIII века бритвы были напрямую связаны с маскулинностью через дискурс технологического прогресса и что новые лезвия становились для мужчин эстетически желанными в качестве личных вещей. Образец, представленный на ил. 3.6, является тому прекрасным примером. Семь одинаковых бритв со стальными лезвиями и ручками из слоновой кости помещены в специально изготовленную для них шкатулку. На каждом лезвии выгравировано имя производителя и место изготовления (Сэмюэль Ласт, Лондон), а также название дня недели. Выражаясь словами обозревателя журнала Викторианской эпохи The Englishman’s Magazine: «Бритва, несомненно, является символом мужественности»[229]. Эта мысль сохраняла актуальность и приобрела дополнительные смыслы после появления безопасных лезвий и электробритв. В детективном романе Дороти Сэйерс «Где будет труп» (Have His Carcase, 1932) из серии книг о расследованиях лорда Питера Уимзи, опасная бритва — орудие убийства — символизирует мир элиты и традиционной маскулинности. Кроме того, то, как обращаются с лезвием, изобличает характер владельца, и создается впечатление, что загадочные таинства бритья доступны только истинным джентльменам: по лезвиям их узнаете их[230]. Совсем недавно началось возрождение традиционного опасного бритья, оказавшегося привлекательным для молодых адептов модной метросексуальной маскулинности (ил. 3.7).

^{Ил. 3.6. Набор из семи одинаковых бритв. XIX век}