Волосы. Иллюстрированная история

Стрижка волос поразительно влияет на внешность любой женщины. Отдельные личности превращаются в массу тел. Рост, полнота или худоба не имеют больше различительной роли: отсутствие волос превращало разных женщин в подобные друг другу тела. Возрастные и другие личные особенности растворялись. Исчезали индивидуальные выражения лиц. Вместо них на тысячах лиц обнаженных, непривлекательных тел появлялся пустой, бессмысленный взгляд. Всего за несколько минут, казалось, даже физические параметры нашего количества уменьшились — в наших объемах как будто становилось меньше вещества. Мы превращались в однородную массу. Ничего не значащую[203].

Если обратиться к более близкому нам примеру как территориально, так и во времени, с 1922[204] по 1996 год при католической церкви Ирландии действовали «прачечные Магдалины». Это была сеть воспитательно-исправительных учреждений, где девушки и женщины, направленные туда по решению суда, государственных служб или семьи, содержались в заключении и выполняли принудительные работы. Иногда это длилось годами. Одним из физических и психологических наказаний, которым подвергались обитательницы приютов, была стрижка волос[205]. Об этом не раз свидетельствовали пережившие заключение. Подобное насильственное подчинение личности заключенной коллективному порядку происходило не только при поступлении в приют, но и использовалось в качестве наказания на протяжении всего срока пребывания там: носители институциональной власти орудовали ножницами с неприкрытым садизмом. Мэри Мерритт провела четырнадцать лет в прачечной Магдалины в Дублине, выполняя неоплачиваемую работу. Однажды она сбежала. После того как полиция вернула ее обратно, монахини поместили ее в камеру без окон и «сбрили волосы до самой кости»[206].

^{Ил. 3.1. Тонны волос, сбритых с голов жертв, убитых в газовых камерах, по-прежнему хранятся в Освенциме}

Стрижка волос Мэри — и волос бесчисленных мужчин и женщин в подобном беззащитном положении — была абсолютно бессмысленной, ее единственным назначением было наказывать и контролировать, устыжать и лишать силы. Ее эффективность в достижении этих целей имеет прямую корреляцию со значимостью волос. Социолог Энтони Синнотт писал, что волосы являются «могущественным символом „я“»[207]. Однако они представляют собой нечто гораздо большее. Они не просто символизируют наше «я», они являются его частью, и хотя, будучи остриженными, они отрастают, их потеря — это травма. Как и любая другая черта лица, волосы на голове — это сущностная часть того, как выглядим лично мы и кем мы себя ощущаем. Не удивительно, что потеря волос и их удаление против нашей воли может вызвать глубокую подавленность и внезапную утрату идентичности. Необходимо отметить, что добровольное лишение волос часто применяется в качестве дисциплинирующей практики в институциях, где новые члены включаются в систему особо тесных связей: монашеская тонзура, например, или стрижка под ноль американских морпехов (ил. 3.2). Вместе с прядями волос отделяются и прежние привязанности, прошлая идентичность новообращенного отсекается, и на ее месте воспитывается покорность, единообразие и подчинение господствующим ценностям.

^{Ил. 3.2. Один морской пехотинец делает стрижку другому в армейской цирюльне на авианосце USS Bataan. 2009}