Воспоминания. От службы России к беспощадной войне с бывшим отечеством – две стороны судьбы генерала императорской армии, ставшего фельдмаршалом и президентом Финляндии

К счастью, начальнику патруля, казалось, не терпелось поскорее вернуться, и он объявил, что все в порядке, и нам разрешили уйти. У Нобеля мне было очень уютно, но, чувствуя, что присутствие русского генерала в доме опасно для семьи, я решил переехать к жившему по соседству бывшему финскому офицеру. Этот офицер, лейтенант Селин, у которого в Петербурге был бизнес, при нашей встрече в Хельсинки предложил мне обратиться к нему, если у меня возникнут трудности с жильем в Петербурге. Несмотря на решительные протесты семьи Нобелей, я в тот же вечер ушел в сопровождении сводного брата моего хозяина, который проводил меня тихими закоулками. Уличное освещение было очень тусклым, да и лишь в немногих домах горел свет. Мимо проносились машины с красными флагами, заполненные солдатами, вооруженными гражданскими и проститутками. Тут и там горели большие костры, у которых собирались люди погреться холодной мартовской ночью. Небо было красным от горящих зданий, со всех сторон доносились гудки пожарных машин.

Мы без происшествий добрались до дома Селина, и, позвонив в дверь, я оказался лицом к лицу со своим зятем Михаэлем Грипенбергом, только что приехавшим из Хельсинки. Наш хозяин еще не вернулся, но это не помешало мне чувствовать себя как дома. У Селина искал убежища и пожилой финский генерал в отставке. Это был генерал Л оде, молодым прапорщиком получивший тяжелое ранение на Русско-турецкой войне 1878 года. Он тоже только что приехал из Финляндии, но сейчас вышел в город. Вскоре вернулся хозяин вместе с Л оде.

На следующее утро, во вторник 13 марта, в центре города слышалась сильная стрельба. Телефонная система, прежде не действовавшая, заработала, и мы узнали, что полиция и оставшиеся верными власти войска потерпели поражение.

И нас не оставили в покое. Я был одет в халат Селина, из-под которого торчали кавалерийские сапоги с характерными следами шпор. Я сидел у телефона в прихожей, тщетно пытаясь связаться со своим адъютантом. Внезапно услышал лязг оружия и громкие голоса на лестнице. Тяжелые шаги замерли у нашей двери, раздался звонок. Селин открыл дверь, пока я продолжал пытаться связаться со своим адъютантом. Вошел военный патруль во главе с гражданским лицом, который утверждал, что в доме скрывается генерал. С большим хладнокровием Селин ответил, что у него, конечно, жил финский генерал в отставке, но его нет дома. Командир патруля, однако, настоял на тщательном обыске, и солдаты разошлись по дому.

Вскоре они вернулись в прихожую, где я все еще сидел у телефона. Возможно, несколько неосторожно я спросил их, зачем им понадобился генерал. Затем командир патруля спросил меня, кто я такой и почему на мне кавалерийские сапоги. Мой ответ, что я только приехал из Финляндии по делам и в наши дни счастье, если у человека вообще есть сапоги, как ни странно, удовлетворил его. Когда солдаты ушли, мы вздохнули с облегчением.

Во второй половине дня шум боя на левом берегу Невы усилился, и небо озарилось светом горящих зданий. Нам сказали, что Петропавловская крепость в руках повстанцев.

Утром 14 марта мне наконец удалось связаться со своим помощником, который до этого не знал, где я нахожусь. Час спустя мы услышали, как к дому подъехала машина и стук оружия по ступенькам. В дверь позвонили, и, к своему облегчению, я узнал голос своего адъютанта. Он сообщил мне, что недавно назначенному командиру гарнизона удалось восстановить некоторый порядок и в Hotel d’Europe для охраны здания размещены офицер и несколько солдат.

Поэтому я вернулся в гостиницу, где постепенно выяснил, что произошло с тех пор, как я уехал. Заседание Думы было назначено на 9 марта, но только для того, чтобы выслушать еще один императорский указ о роспуске. Это была последняя капля, переполнившая чашу. Дума отказалась расходиться и сообщила царю по телеграфу, что, если он хочет спасти империю, то должен назначить новый кабинет министров. Ответа получено не было, и 12-го числа спикер Думы Родзянко направил аналогичное сообщение в Генеральный штаб сухопутных войск. В ту же ночь часть гвардейского полка подняла мятеж и убила своих офицеров, а на следующее утро остальные войска и флот подняли революционный флаг, что привело к всеобщему хаосу. Мятежи на военно-морской базе в Кронштадте были самыми ожесточенными, но и в Петрограде погибло много офицеров разных званий, независимо от их политических убеждений.