Воспоминания. От службы России к беспощадной войне с бывшим отечеством – две стороны судьбы генерала императорской армии, ставшего фельдмаршалом и президентом Финляндии

Трудно понять, как генерал Крымов, имевший доброе имя офицера, мог так грубо нарушать правила ведения войны, тем более что, исчезнув без предупреждения, он сделал невозможным устранение причиненного им ущерба. И тем не менее этот офицер Генерального штаба даже не получил выговор.

После того как дивизия Вранча в течение месяца обороняла подступы к Фокшанам и долине Серета, ее вывели для отдыха и подкрепления. 12-й кавалерийской дивизии был отдан приказ отправиться в изобильную Бессарабию. Не без сожаления покидал я Трансильванские Альпы.

Когда прощался с генералом Авареску, он выразил признательность дивизии за хорошую работу и попросил меня ходатайствовать, чтобы ей позволили остаться в его армии. Я мог только ответить, что в императорской армии это не принято.

Лишь много времени спустя я получил материальный знак румынской признательности в виде креста 3-й степени ордена Михая Храброго. Задержка, очевидно, была вызвана тем, что я дважды отказал в разрешении двум моим румынским дивизионным командирам, за которыми посылал король Фердинанд, покинуть свои посты в разгар операции.

Как только мы прибыли в Бессарабию, я попросил разрешения на короткий визит в Финляндию, и оно было получено. В середине февраля я узнал, что император находится в Царском Селе, и, будучи генералом свиты и бывшим полковником гвардейских улан, на следующий день явился к нему с докладом. В тот день предполагалось всего несколько аудиенций, и мне сразу же предоставили одну из них. Я думал, что императора, который обычно был хорошим слушателем, особенно заинтересует ситуация на румынском фронте, откуда он получал мало личных донесений, но он был заметно рассеян.

По окончании аудиенции я спросил адъютанта императора, примет ли меня императрица. Оказалось, она больна, но я хотел, чтобы это не выглядело неуважением, и просил сообщить ей, что нахожусь в городе по пути из Румынии в Финляндию, и спросил, не удостоит ли ее величество меня аудиенции. В ответ было сказано, что она ожидает меня на следующий день.

Императрица выглядела хрупкой, а волосы у нее поседели с тех пор, как я видел ее в последний раз. Хотя в целом она была сдержанна, особенно по отношению к людям, которые редко удостаивались чести посещать ее, в этот раз была оживлена и очень заинтересовалась тем, что я рассказал. Тринадцатилетний наследник престола присутствовал при этом и тоже внимательно слушал мой рассказ. Когда я похвалил полковника Стурдзу, ее величество спросила:

– Неужели это тот самый Стурдза, о котором говорят, что он дезертировал к врагу?

Я ответил:

– Прошло всего несколько недель с тех пор, как я покинул фронт, и не могу в это поверить. Готов поклясться честью, что полковник Стурдза не способен на такое.

Добравшись до отеля, я узнал, что Стурдза действительно дезертировал, а с самолета были сброшены прокламации, в которых он призывал войска прекратить разрушавшие Румынию боевые действия и перейти на сторону немцев.

Моральный дух в Петербурге был очень низок. Открытой критике подвергалось не только правительство, но и царь. Люди устали от войны, в стране царил экономический хаос, выходил из строя транспорт. Во время сильных морозов последних недель лопнуло свыше тысячи паровозных котлов, и в довершение всего сильные снежные бури вызвали серьезные перебои в движении, что привело к острой нехватке топлива и хлеба в столице и других крупных городах.

На фронте, конечно, было невозможно следить за политическими событиями, и поэтому за несколько дней, проведенных в Петербурге, я услышал много интересных новостей. В Думе, собравшейся 1 ноября 1916 года, звучали революционные речи, и даже среди консерваторов недавно произошли такие перемены, что правительство потеряло большую часть своих сторонников. Чрезвычайно важным было то, что ультраконсервативный Государственный совет – палата лордов России – после тщетных призывов к формированию парламентского правительства присоединился к оппозиции. Для меня также стало новостью, что правительство впервые публично объявило о том, что обнаружило доказательства существования революционной организации и произвело множество арестов. Когда 25 февраля за два дня до нового созыва Государственной думы я уезжал в Финляндию, атмосфера была напряженной.

В Хельсинки политическая атмосфера была спокойной. На обеде, устроенном давними товарищами-курсантами, я встретил много бывших офицеров и старых друзей, и мы много говорили о войне, особенно об операциях, в которых я участвовал и которые описал им с помощью привезенных с собой карт Галиции и Волыни. Но ни слова не было сказано о двух тысячах финских добровольцев, два последних года проходивших военную подготовку в Европе, готовясь вступить в армию, призванную освободить Финляндию, когда начнется ожидаемая революция в России. Также я не предполагал, что некоторые из моих коллег-гостей меньше чем через год составят ядро сымпровизированного мной штаба этой создаваемой армии, пока остававшейся лишь мечтой.

Глава 5 Революционный 1917 год