Восстановление Римской империи. Реформаторы Церкви и претенденты на власть

Самое позднее к 515 г. Теодорих явно оставил надежду заиметь собственного сына, но нашел другой способ передать право на престолонаследие по своей линии. С этой целью он выдал замуж Амаласунту за некоего Евтариха, или Флавия Евтариха Циллига, чтобы передать ему свое имя. Это был и умный, и завораживающий выбор. В генеалогии Амалов, изложенной Иорданом в «Гетике», но берущей начало, разумеется, в истории готов Кассиодора, Евтарих представлен как второстепенный родственник – внук Беремунда и сын Гунимунда, который отказался от борьбы с Валамиром, неумолимо стремившимся к власти, и бежал на запад в королевство вестготов, вероятно, в конце 450-х гг. (схема, с. 25). Этому родству нет независимого подтверждения за пределами «Гетики», но, в то время как совершенно не ясно, был ли сам Беремунд изначально в родстве с Валамиром, как предлагает генеалогия (хотя, как мы видели, усердное (старательное) устранение Хлодвигом второстепенных родственников по мужской линии могло бы составить хорошую аналогию), кажется вполне вероятным, что Евтарих на самом деле был внуком Беремунда. Возможно, это слишком близкое родство, чтобы пытаться лгать о нем в высших политических кругах, где происхождение считалось известной величиной. Таким образом, Теодорих выбрал для своей дочери в супруги и себе в наследники человека, который мог разумно претендовать на некоторую остаточную лояльность со стороны ядра военных сторонников из своего окружения, который вел свое происхождение изначально от паннонийских готов. В то же самое время Евтарих был влиятелен сам по себе как человек благородного происхождения из королевства вестготов, приехавший в Равенну из Испании для женитьбы. По моему мнению, нет ни малейшего сомнения в том, что Теодорих планировал, что счастливая пара унаследует от него его итальянские, испанские и южно-галльские территории; иными словами, что недавно объединенное готское королевство продолжит существовать и после его смерти. Дело здесь, конечно, в том, что у Евтариха имелись крепкие связи с вестготской родовой знатью, и вполне можно было рассчитывать на его помощь в стабилизации ситуации в той части королевства. В одном более или менее современном источнике он также назван «чрезмерно грубым человеком», что было очень кстати, когда в перечень служебных обязанностей входит управление несколькими тысячами готов, представляющих военную элиту, разбросанную от адриатического побережья Италии до Средиземноморского побережья Восточной Испании[77].

Враждебность Константинополя была смягчена более сложным путем. Когда Теодорих пришел к власти, большая часть церкви Восточной Римской империи и особенно Константинопольская патриархия находились с римской точки зрения в расколе. Помимо Аттилы и империи гуннов в середине V в. также существовали трудности и в богословии. Было принято считать, что человек и Бог каким-то образом соединены в личности Иисуса, но как именно – было неясно. Один патриарх Константинопольский Несторий (428–431) считал, что глупо думать, будто частица Всемогущего Бога в Христе могла умереть при распятии, и утверждал поэтому, что это касалось только человеческой составляющей. Однако другой церковнослужитель Восточной Римской империи – патриарх Кирилл Александрийский полагал, что тайна спасения требовала, чтобы Бог умер на кресте. Так что в результате возник резкий спор, который охватил поколения и привел к тому, что император Марциан попытался в 451 г. решить его, созвав Вселенский собор в Халкидоне на другом от Константинополя берегу Босфора. Тогдашний папа Лев I не присутствовал на нем, но послал своих делегатов и внес главное доктринальное утверждение: Tome of Leo. В результате авторитет папы оказался неразрывно связан с идеологическими итогами собора, который услужливо провозгласил Христа одновременно и человеком, и Богом, в котором соединились «две природы».

Только это было бесполезно. Он сделал достаточно для того, чтобы исключить самую экстремальную версию доводов Нестория, но для многих современных сторонников Кирилла предложил определение веры, которое было достаточно туманным, чтобы позволить взять его на вооружение некоторым ловким философам – слишком рьяным приверженцам Нестория. Так что полемика не прекратилась после 451 г., а переориентировалась на спор вокруг самого Халкидона. К 482 г. император Зенон уже устал от дрязг и настоял на том, чтобы тогдашний патриарх Константинопольский Акакий издал компромиссный документ – Генотикон (буквально: акт объединения), – чтобы попытаться прекратить все толки в отношении слова «природа» и поладить с остальным христианским миром. Но это означало в какой-то степени отход от того, что было сказано в Халкидоне, а папский престол не желал этого. Последовал обмен письмами и взаимными обвинениями, в результате чего в 484 г. папа Феликс и Акакий отлучили друг друга от церкви, инициируя так называемый Акакианский раскол (христианским расколам везде дают название по имени того, кто проиграл и на кого сваливают всю вину)[78].