Восточнославянская этнография

Своя квартира, своя семья — вот та берлога, в которой заседает сельский интеллигент, за исключением земского врача, который по роду своей службы не может долго засиживаться на одном месте. Щедринский пискарь всю жизнь дрожал от мании преследования. Сельский интеллигент всю жизнь дрожит от страха какого-то личного оскорбления, пересудов, сплетни, а между тем от деревенских пересудов он все-таки не уйдет. При деревенской страсти к судачеству, к мелкому и пошлому осмеянию кто-нибудь осмеет за неровно пришитую пуговицу на сюртуке, за прыщ на носу — за что-нибудь, да осмеют. Сплетня плодится в тине захолустного прозябания на почве праздности, лени и апатии; в ней выражаются отчасти литературные потребности, не находящие лучшего удовлетворения по невежеству и косности общества, отчасти — общественное мнение, причем при маленькой доле истины всегда слишком много лжи. Сплетня, как вредный паразит, запускает свои отвратительные щупальцы преимущественно в женскую честь, и оттого женщины так боятся ее и в то же время так охотно распространяют ее на чужой счет. В житейском калейдоскопе оттого получаются комичные и печальные явления. Приезжает, например, учитель, семейный человек, в большое село, где есть несколько священников, несколько учителей и кое-какая другая интеллигенция. Простой здравый смысл и общественное чутье должны были ему подсказать, что нужно сделать визиты, по крайней мере, священникам и учителям и затем предоставить взаимные отношения их естественному течению на почве простой вежливости. Но учитель почему-то медлил, а его супруга, интеллигентная женщина, без дальних расспросов сболтнула, что она ни с кем знаться не хочет. Услужливая сплетня разнесла это решение по всему селу, обыватели были обижены, и со всех сторон пошел ответ: «И мы знать вас не хотим; не нуждаемся, кланяться не будем». Ни село, ни пало — уже вечное отчуждение, бессмысленная обособленность, беспочвенная вражда. Люди и в глаза еще не увидели друг друга, не перекинулись словом — и уже разошлись, стали отворачиваться при случайных встречах. Проходят годы — и человек тупеет и глупеет в своем чванливом одиночестве, всего чуждается и остерегается, начинает всех презирать и одного себя обожать.

Как трудно подойти к этой надутой и подозрительной среде, как трудно пробудить в ней ум и чувство, можно видеть на следующем примере. Лет пять назад в одном богатом промысловом селении (Харьковской губ.) местный землевладелец задумал устроить церковное братство. Почва казалась благоприятной: в селе несколько священников, несколько учителей, много богатых купцов и зажиточных мужиков; в старину здесь, должно быть, было церковное братство, т. к. от него сохранился добрый остаток — крестьянский приют для нищих, так называемый «шпиталь». Составлен был проект устава; введены туда школа и богадельня; членский взнос ограничен одним рублем в год (далее шли церковная кружка и доброхотные пожертвования). Нужно было собрать подписи. Обратились сначала к одному священнику — человеку бескорыстному и добродушному, пользующемуся в селе уважением, и к одному наиболее, так сказать, популярному местному учителю. Священник все одобрил, но отказался хлопотать по этому делу, чтобы другие священники не заподозрили его в желании отвлечь от них прихожан; а учитель — тот даже обиделся и в письме к инициатору заявил, что он слишком занят, что он предоставляет жертвы тем, кто богаче его. Понятно, что на этом дело и остановилось.

Приезд учительницы. Художник А.С. Степанов

Жизнь по берлогам, отсутствие интереса к окружающей обстановке, к внешнему миру сказываются во многих и многих мелочах, совокупность которых производит удручающее впечатление. Отметим, например, одно обстоятельство, замеченное в среднеучебных заведениях. Дети городских обывателей лучше подготовлены, живее, бойчее, восприимчивее, чем дети сельской интеллигенции, которые, по крайней мере на первое время, выглядывают буками, подозрительны, недоверчивы, иногда угрюмые и тупые.