Восточнославянская этнография

Сельские богатыри презирают всякое дело, если в нем заинтересована голь, масса, «общество». Перед двором дукача при дождях образуется «багно», «грязюка». У дукача есть лошади, и он легко мог бы засыпать лужу; есть деньги, и он легко мог бы уплатить грабарю 30 коп. за каких-нибудь десять сажен канавы-аршинки; но дукач и пальцем не шевельнет, считая свою лужу общественным достоянием. «Чортовы люде — не загатят», — говорит дукач. «Чортов богач — и не подсыпе», — говорят по его адресу мужики-односельчане, и все болтаются в грязи, с ругательствами и проклятиями, пока волостное начальство уже перед самой «возовыцей» (перевозкой копен с поля) не распорядится привезти из лесу «ломачья» (хворосту) и засыпать уличные лужи, ямы и рытвины.

Сельский богатырь определяется лишь по большому расходу на водку в праздничные дни, когда он нараспашку гуляет в своей лавке или дома со своими приятелями-жупаныками, или по какому-нибудь выдающемуся случаю его семейной жизни, например при женитьбе сына или — чаще — выдаче дочки замуж. Тут богач развертывается, справляет дорогое приданое, устраивает гомерический пир на весь мир. Свадьбу отгуляли, справили «перезву» с «троистой» музыкой, красными лентами и скабрезными песнями пьяных баб про «червону калыну и честного батька дитыну», украсили хату молодоженов красным флагом (в знак целомудрия невесты), и вся жизнь богача входит в обычную монотонную колею торгашества и наживы.

Нет данных для учета, как много богачей в селах, как велик их имущественный ценз. Кроме земли, леса, пасеки у богачей есть такие доходы, усчитать которые мудрено: разнообразные проценты за денежные ссуды деньгами и отработкой, скупка хлеба по случаю, разные торговые сделки и др. В маленьких и бедных селах или совсем нет богачей, или их мало — один, два, три; в больших торговых и промысловых селах их много — по два, по три десятка и более; на целый уезд, тем более на целую губернию их наберется весьма значительное количество. И эта масса зажиточных людей лежит мертвой силой, в стороне от какого-либо умственного и нравственного движения в русском образованном обществе. А между тем эти люди, пропивающие в компании десятки рублей, смело могли бы затратить лишний рубль на покупку хорошей книги, могли бы выписывать газету и заинтересоваться событиями в мире, могли бы сплотиться в целую сеть просветительных и благотворительных обществ, хотя бы в форме церковных братств, устав которых открывает большой простор для деятельности, могли бы, наконец, войти в качестве иногородних членов в разные столичные и городские официально покровительствуемые общества, например общество призрения слепых и т. п. Трудно и представить себе, какую громадную нравственную и просветительную силу составили бы все эти деревенские богачи, кулаки, жупаныки, дукачи, пыжики — etc. etc., если бы в их огрубелое сердце проник луч евангельского учения о деятельной любви к ближним, если бы они уразумели и восчувствовали пользу личного и общественного прогресса, стали интересоваться внешними событиями, полюбили чтение, литературу. К сожалению, ничего подобного нет и даже не предвидится в глухой провинциальной жизни. Правда, в сельской жизни происходят какие-то дробные, мелкие культурные движения — столь неопределенные, что не разберешь: случайная ли это рябь на гнилом болоте, или зачатки какого-то живого и освежающего течения. От искаженного, занесенного из города романса еще так далеко до чтения Пушкина, Шевченко, Тургенева; от добровольной покраски церковного купола так далеко до учреждения церковных братств или участия в обществе призрения слепых. В засухе мозга и сердца могут пройти еще многие и многие годы, если органы эти совсем не атрофируются от бездеятельности.

В заботах о просвещении народа нельзя обойти сельских богачей; напротив, прежде всего нужно иметь в виду их как людей сравнительно состоятельных. Голь стремится к просвещению; но нужда не пускает. Где там бедному мужику думать о покупке книги, когда он живет впроголодь, когда покупка сапог — для него целое событие!