Время других. Книга про поэтов

Если некий досужий литературовед соберется однажды написать биографию Нины Искренко, ее жизнь легко впишется в хрестоматийную схему «Судьба поэта в России»: короткая, яркая, трагическая.

Часть первая. Годы чтений на пресловутых московских кухнях, в полуподпольных студиях и андеграундных мастерских, на легендарном семинаре Ковальджи, тотальная цензура и никакой надежды на публикацию хотя бы одной строки.

Часть вторая. Нина Искренко вместе со всеми «гражданами ночи», как нас тогда поименовали, – Арабовым, Ерёменко, Иртеньевым, Приговым, Шатуновским, Рубинштейном, Литвак, Друком, продолжение следует – выходит на сцену поэтических вечеров, ее стихи публикуются в Москве, Париже, Смоленске, Сан-Франциско, Иванове, Иерусалиме, Ростове, Брюсселе, Новосибирске, даже, помнится, в Австралии.

Но. Вечное непонимание и разлад с читателем, слушателем, неизменные возмущенные записки из зала, небрежение и невнимание критики, отставшей, как ей и положено, от развития актуальной литературы на десятилетия…

Наконец, часть третья. Смертельный диагноз. Мучительный уход. Некрологи в газетах и журналах, череда посмертных вечеров, воспоминаний и публикаций. Которую очень быстро сменила другая повестка.

Собственно, все так и было.

Но и все было иначе.

В Нине Искренко, легкой, грациозной, взъерошенной, жила немереная внутренняя сила – пружина? шило? винт? талант? – которая раскручивала пространство, вовлекая всех и вся в ее одновременно карнавальный и исповедальный мир.

Нина прожила счастливую жизнь, потому что ощущение счастья было в ней самой.

(Сокольники)

Ковидная паника слегка поутихла, запертых в своих квартирах сограждан выпустили погулять в окрестные парки и скверики.

Рванул из дому с ноутом наперевес в Сокольники, рассчитывая расположиться на уютной садовой скамейке в тени июльских липовых аллей, и уже оттуда выйти в онлайн.

Жизнь в виртуале так и не привела к ощущению, что это все-таки реальность, пусть и параллельная.

Не обман зрения и слуха.

Не иллюзия жизни.

А сама теперь такая жизнь.

Шел по городу, соблюдая предписанную дистанцию подозрительности. Глядел на слегка одичавших под замком соотечественников, ошалелых от ограниченной строгими санитарными рамками, но все же наконец дозволенности, на серо-голубые скомканные маски, свисавшие с ушей, мотавшиеся на руках, болтавшиеся под вторыми и третьими подбородками.

Глядел не сказать чтоб превозмогая обожанье и тем более боготворя. Мне до таких вершин комплексующего интеллигентского гуманизма далеко. Скорее – как у Нины в стихах – в неразделимом сплаве иронии и эмпатии.

В тот памятный день ожидались «Искренковские чтения – 2020», которые, как угрожали организаторы, должны были затянуться чуть не на сутки – от представления детской книжки-сказки про Нину, сочиненной Надей Делаланд, до глобальных поэтических чтений.

В локдауне мысли еле ворочались как мешки в чулане, а тут шел, глядел, думал. Мне вообще куда лучше думается на ходу, чем сидючи за рабочим столом экраном. Может, потому так никогда и не написал длинных текстов, почтенных лонгридов, которые требуют изрядной усидчивости.

Кстати, ставшие такими привычными в сетевом общении игры с зачеркиванием (см. выше) не только впервые появились, но регулярно и осмысленно использовались именно в текстах Нины. «Право на ошибку» – так называлась одна из подготовленных ею книг.