Время других. Книга про поэтов

Вагончик тронулся, мы вчетвером заселились в купе – Нина, Вероника Долина, Иртеньев и я. Направлялись мы на фестиваль «Ростовское метро». В Ростове-на-Дону нет никакого метро, но вот был такой фестиваль с прикольным названием, туда и направлялся большой московский поэтический десант.

Обещали призы, но какие – умалчивали. А время было нищее. Зарплату на фабриках выплачивали не деньгами, а собственной продукцией, неликвидами. Хрусталем, табуретками, сливовым повидлом в трехлитровых банках. Вот такие неликвиды креативно и преобразовали в призы. Мне вручили огромный керамический сервиз с цветочками цвета хаки.

Оставить его в Ростовской гостинице было неловко, еле до дома довез. Квартира маленькая, сервис большой, важный, с бесконечными кувшинами, молочниками, чайниками, кружками, расписными тарелками, мы его сходу кому-то сплавили подарили. Опасались, что круг замкнется, сервиз вернется. Обошлось.

Однако главный приз был заявлен изначально: путевка в санаторий у моря. Надо было, чтоб путевку получила Нина, поехала отдохнуть, чуть окрепла, сил набралась…

Нина всегда читала не избранные, а только что написанные тексты, а то и недописанные, почти черновики, то, что ей было важно именно в этот момент.

Результат был непредсказуем, а тут нужен был гарантированный успех, триумф, и мы с Иртеньевым взялись составить подборку ее стихов, самые гвозди, убойные хиты, которые любой зал на уши поставят.

Все получилось. Зал был в экстазе. Гран-при в кармане.

Нина ушла со сцены под овации, прочитав все так, как мы с Игорем ей прописали.

Я выступал сразу после Нины, стоял за кулисами. Уже объявили, я направился было к микрофону, когда Нина увидела меня и вдруг как-то зло прошипела:

– Ну что – этого ты хотел?

Я честно ответил:

– Наверное, все правильно мы сделали, даже уверен. Но знаешь, мне самому не хватило того мгновения, когда я перестаю понимать, что ты там лопочешь, куда тебя несет…

* * *

Когда все отработано, просчитано – это не про нее.

Мое поэтическое самолюбие было все-таки в том, чтобы зал завоевать, а ей не это было нужно.

В одном из писем она писала: «Вы все из десяти стихотворений, которые пишете, выдаете людям одно, а я все десять и еще сто недописанных…»

В посмертных книгах, тщательно ей самой подготовленных, стихи, дневники, эссе, записи снов, фрагменты акций – все то, что она сама объединяла универсально-жестким словом «тексты». И рядом с текстами невероятными есть невнятные, а есть и просто почти черновики.

Она никогда не собирала, не готовила свое «Избранное». Избранность вообще не была ей свойственна, она читала то, что в этот момент было в ее голове – на наших поэтических сходках, на вечерах, ночью по телефону.

Она играла, постоянно меняла маски – на листе бумаги, на сцене, но не в жизни. Шутя или всерьез, она любила повторять, что авангардная модель жизни художника – это дом, семья, дети, а все эти свободные взгляды на любовь, литературные пьянки с мордобоем и похмельным синдромом раскаяния – тоска, классика, рутина.

Как известно, в крутом нашем тогдашнем постмодерне оценок не давали и чувствствств не проявляли. Дурной тон.

Нина тоже старалась оценок не давать, но вот оставаться бесчувственной не могла. Ей так и не удалось скрыть переполнявшее ее чувство любви.

Она безмерно любила эту жизнь со всей ее бестолочью и неразберихой, любила свой дом, мужа, сыновей, любила друзей со всеми их стихами, женами, «пирогами и детьми», как она сама писала, со всеми закидонами, заморочками и прибамбасами, любила изысканные бальные танцы и фенечки из консервных крышек, любила нелепых, нескладных, косноязычных героев и героинь своих стихов.

В ее последних тетрадях – пронзительные стихи, она писала, отбросив свою вечную игру, впадая в неслыханную простоту. Они – о главном.

(Бибирево)

Сколько раз поэты из Москвы и еще невесть откуда собирались у Нины, и всегда этот столичный край света казался мне тоскливым с его торчащими без смысла и порядка коробками пятиэтажек среди пустырей и помоек.

Все изменилось, преобразилось в день ее похорон.

Прямо напротив ее окон возникла эта маленькая тихая церковь, там и отпевали.

Наверное, церковь эта всегда здесь была, но за бараками-заборами не разглядел.

Потом на старом Хованском кладбище мы прощались с Ниной, прощались со своей молодостью. Нам предстояло жить иначе.

Растерянные и потерянные, мы вышли из тесной ее квартирки, с нескладных поминок, из обоссанного окрестными котами и алкашами подъезда.

Бог знает откуда появились эти тонкие, только что невесть кем посаженные деревья. Будущий бульвар?

В оглушительной предутренней тишине, в неверном свете ночных фонарей, во всем возникали какие-то робкие намеки на обретение смысла и цели…

А не во имя ли этого и сам поэт, и жизнь его, и смерть?

* * *

Тогда же Воденников, работавший на каком-то самом центральном радио, предложил сделать передачу о Нине.

Мы готовили программу, нашли много пленок с записями, слушали у него на работе, где за соседними столами сидели солидные радиодамы…