Время других. Книга про поэтов

Такой я был наивный. Но об этом ниже. А тогда казалось – проблем не будет, поскольку уже имелось одобренное Мосгордумой соответствующее мое предложение на пару с Мандельштамовским обществом.

На всякий случай уточнил в том памятном разговоре, что надписей типа «Мандельштаму – от АБВГД-банка» или там «Великому художнику слова от группы манагеров» на постаменте не будет.

– Ты за кого меня принимаешь? – обиделся приятель.

– Извини, давно не виделись. Мало ли что.

Денежный вопрос банкир Серега брал на себя.

И все-таки решили, что будет сбор средств людской, по подписке. Как некогда на памятник Пушкину, как совсем недавно на памятник бездомной дворняге, демонстративно забитой каким-то подонком в переходе у метро.

Пушкин, дворняга, Мандельштам – подходящая компания.

Деньги-деньгами, но нужно постановление властей и прочие бюрократические затеи.

И тут весьма кстати мэрия Рима подарила Москве памятник Данте.

На открытии весьма аскетичного Данте в саду «Эрмитаж» мэр неожиданно для всех цитировал Мандельштамовский «Разговор о Данте».

Сам вспомнил? Референты подкинули? Да не все ли равно! Это шанс. Куем Мандельштама, пока горячо.

Поговорили тут же, в дантовой тени (согласился), откуда меня вынесло к плотному кольцу ожидавших мэра журналистов. Дело было накануне московских выборов, и всех интересовало, о чем это депутат из оппозиционной фракции с мэром договаривался?

– Мы договорились поставить в Москве памятник Мандельштаму.

Свора «политических» журналистов восприняла мой ответ как откровенное издевательство. Конечно же, выборы на носу, а этот пургу несет…

Однако жизнь закипела. Создали инициативную группу во главе с Олегом Чухонцевым, Сергей Толстиков взялся за всю финансовую сторону.

Где ставить памятник?

Мандельштам, как известно, был абсолютно безбытен, и есть десятки адресов, где они с Надеждой Яковлевной ютились то у друзей, то у поклонников.

Замечательная мемориальная доска работы Дмитрия Шаховского висит на флигеле нынешнего Литинститута на Тверском бульваре. Там поэт жил у Пришвина, есть забавные пришвинские воспоминания, как Мандельштамы спали у него на обеденном столе.

Единственный официальный адрес поэта в Москве – снесенный дом в Нащокинском переулке, откуда его и забрали почти сразу после того, как дали ордер на комнатку в этом доме.

Может, затем и дали, чтоб был точный адрес, откуда забирать?

Дома давно нет, но остался след от него на стене элитного сооружения, достроенного для брежневской номенклатуры.

Красивая вообще-то идея – включить этот след в памятник поэту.

Все, что осталось от.

Однако в итоге получался памятник Мандельштаму во дворе номенклатурного дома.

Что ему там делать – автостоянку охранять?

Бродили вокруг, нашли небольшой пустырь неподалеку, ближе к Арбату, на пересечении Нащокинского с Сивцевым Вражком.

Запросил документы. По официальным бумагам пустырь в самом центре города был подозрительно свободен.

Однако вскоре выяснилось, что место по факту уже продано некоему «Салону красоты».

Призрачные шансы отвоевать пустырь у салона при отсутствии у них каких-либо бумаг были, но бороться Мандельштамом с парикмахерской показалась делом пошлым.

В общем, «Власть отвратительна, как руки брадобрея». Поэт всегда прав.

Перебрали еще несколько мест, где Мандельштам останавливался, жил у кого-то, ходил, ел, спал…

Глухо.

И тут возникла мысль о Старосадском переулке, где Мандельштам не раз жил у брата, написал «За гремучую доблесть грядущих веков…», «С миром державным я был лишь ребячески связан…», «Сохрани мою речь…».

Дом этот сохранился, окна смотрят на скверик между синагогой и Ивановским монастырем. Убедительный контекст.

Скверик такой маленький, кривой, заброшенный, на взгорке, что не только парикмахерскую туда не воткнешь, но даже пункт обмена валюты. Как раз для Мандельштама.

Решили провести независимый конкурс.

Конкурсы обычно проводят власти – городские, федеральные. Однако нигде не написано, что нельзя самим.

В условиях конкурса прописали максимальную свободу: «Дать наилучшее решение образа поэзии Мандельштама». Пошли под предводительством ответсека инициативной группы Нины Городсковой по московским мастерским, искали скульпторов, для которых Мандельштам – это не просто заказ, не дядя самых честных правил, не очередной конь в пальто.

Выставку проектов открыли в Доме скульптора, том самом, который после этого задумали у скульпторов отнять и где они проводили голодовку.

Все получилось.

Нас уверяли, что скульпторов в Москве нет, пугали всем известными не к ночи помянутыми именами.

А работы оказались такими, что любую не стыдно было выбрать.

Газеты печатали фотографии всех шести проектов, обсуждали…

Мы приняли честное, но непривычное решение: в жюри (несмотря на обиды и непонимание) не вошел никто из нас, из инициативной группы, никто из литераторов, литературоведов, никто из Мандельштамовского общества. Не книгу готовим, памятник. Нужны были люди, знающие в этом толк, скульпторы, архитекторы, искусствоведы с репутацией – профессиональной и человеческой. Такие еще встречаются.