Время других. Книга про поэтов

– Он же учитель, – язвительно отчеканила Председательница, – согласно вами же представленным документам. Вы бы уж придерживались какой-нибудь одной версии… – добавила она даже ласково, что было еще хуже.

– Он правда учитель. Хороший. У него мой племянник учился, – вдруг подала голос Член избиркома, до того молча сидевшая там, где выстроенные большой буквой «П», покрытые зеленым сукном столы образовывали прямой угол.

Председатель посмотрела на нее долгим, немигающим, ничего не выражающим взглядом. Больше Член избиркома из своего прямого угла не вякала.

– Он правда учитель. У вас в деле справка есть. Сейчас в школе каникулы. А справку, что он поэт, я не брал, – честно признался Шамиль. – Но если надо – принесу.

(Интересно, где он собирался брать такую справку?)

– Значит, мы тут сидим, дожидаемся его, а у него каникулы?! Париж у него! Это вам что? Цирк? Балаган? Это избирком! Кандидат не уважает! – снова включился возмущенный актив избиркома.

Шамиль продолжал обреченно, на одной ноте, блеклым драматическим тенором вести свою арию: ну вот же закон, вот же статья, дефис три, абзац два, здесь написано, что можно по доверенности.

– Нет, ну конечно, – наконец изрекла Председательница, вспомнившая, что она не только лидер возмущенной общественности, но еще и (согласно диплому) юрист. – Такая возможность предусмотрена, если, например, кандидат болен, в больницу попал…

– Он здоровый, там справка есть, – испуганно возразил Шамиль, как будто он домашней скотиной на рынке торговал.

Разговор зашел в тупик. Председательница прервала заседание. Ушла звонить, получать указания.

Члены избиркома встали размять свои затекшие члены.

Та, у которой племянник, осторожно подошла к Шамилю, объяснила, что у них такого никогда не было, но на инструктаже предупреждали, что вот так, заочно, регистрируются бандиты, которые не рискуют приезжать из-за кордона, пока не получат депутатскую неприкосновенность.

– И получают? – проявил ненужную заинтересованность Шамиль.

Председательница вернулась мрачная.

– Имеют право. Выдайте им, – она махнула рукой в сторону Шамиля, множественным числом которого выразила все скопившееся презрение к таким как.

Сама вручать мандат не стала, передала по цепочке не глядя – как водитель в переполненном автобусе пассажиру с заднего сиденья.

Последней, у самой ножки буквы «П», с лицом, испуганным навсегда, сидела Секретарь избиркома.

Она протянула Шамилю мандат, но при этом сама двумя руками вцепилась в заветную бумажку, не отпускала, оглядывалась, как будто чего-то ждала…

* * *

Круглолицый внезапно встрепенулся: время истекло, давно пора на обед.

– Здесь распорядок жесткий, – зачем-то извинился он перед нами, – вы сами выход найдете? А то им без меня нельзя…

Мы закивали: ну конечно, конечно. Попрощались. Вышли в коридор.

Чего проще – самостоятельно выйти из французской тюрьмы, где двери не грохают и не лязгают, как все в тех же боевиках.

Бесшумная электроника, горят-мигают разноцветные лампочки. Интересно, а какая из них – выход, а какая – сирена общей тревоги? У кого и что спросить? Не подскажете, как выйти из тюрьмы?

С трудом обнаружили окошко, где нам вернули паспорта и фотоаппараты. Однако предыдущая вахта уже сменилась и про беспаспортного индийского поэта не предупредила.

– Наверное, он специально черные усы себе приклеил, надеялся, что из женской тюрьмы уж точно выпустят, – неудачно пошутил я, чтоб снять напряжение.

Бертран засмеялся. Индиец не улыбнулся.

Я спросил охранника, за что здесь сидят и какие у них сроки.

– В среднем лет по десять-пятнадцать. В основном за убийства – мужей, любовников, своих детей…

Тут я наконец увидел на стене напротив телефон-автомат. Спросил, можно ли позвонить.

Охранник разрешил, но, когда я взял трубку и заговорил на непонятном языке, заметно помрачнел. Под его взглядом я стал немногословен.

Шамиль рассказывал, как подписи принимали, как мандат получал. В попытке оптимизма добавил, что нас во всяком случае запомнили, поскольку заочно из-за границы регистрируются только те, по кому тюрьма плачет.

– А я как раз из здешней тюрьмы звоню.

Шамиль озадаченно умолк.

– Потом объясню. Звонить дорого. Пока!

– Приезжайте скорей, мы вас ждем!

Тут до меня наконец дошло, что мой начштаба расстроился: подписи собрали, зарегистрировали, а я не выразил ни особого удивления, ни особой радости, ни особой благодарности.

Хотел было выразить, но Шамиль уже повесил трубку.

Подумал, что если выберут, сделаю в Москве всемирный фестиваль поэтов. С Бертраном и Сачидананданом в Бутырке выступим.

Отметил: впервые думаю о том, что буду делать, если на самом деле выберут.

2015

<p>Встретимся у Мандельштама</p>

В Москве открыт памятник Осипу Мандельштаму.

Удалось обойтись без гимнов и ковровых дорожек.

А начиналось почти водевильно.

Внезапный звонок давным-давно потерянного университетского приятеля. Серый весьма дальновидно учился на экономфаке и в результате оказался вице-президентом крупного банка. Он спросил просто и по-деловому: что нужно, чтобы поставить в Москве памятник Мандельштаму?

Ответ был тоже прост. Деньги нужны. Остальное не проблема.