Время других. Книга про поэтов

В отличие от первого, про отчество, к вопросу о поэтическом фестивале в Париже в разгар избирательной кампании в Москве штаб оказался не готов.

* * *

После уроков зашел к нашему директору. Сказал, что вот – собираюсь баллотироваться (это щучье слово звучало в моих устах все убедительней).

Директор удивился даже меньше, чем я полагал. Похоже, он всегда подозревал, что от меня можно ожидать чего угодно.

Договорились, что моим штабом будет считаться предбанник нашей учительской – там шел ремонт, все было перевернуто, пахло свежей краской, учителя старались понапрасну не заходить.

Зато там был телефон. Правда – спаренный с завучем.

Тут же позвонил: есть у меня штаб! Грузите агитматериалы бочками. И главное – не забудьте прислать обещанного начальника этого моего штаба.

Раз есть штаб, должен быть начальник штаба. Логично? Ну и вообще – все-таки нужен был человек, который хоть что-то во всем этом понимает.

Время шло. Начальника штаба не было. Агитматериалы валялись в углу учительской.

Мрачноватого вида рабочие закрывали ими пол, чтобы не наследить.

* * *

«Вот так и бывает в этой жизни – был учитель как учитель, стихотворец как стихотворец, а стал кандидат… была учительская как учительская, а стала штаб…»

Какие только мысли ни приходят в голову, когда проводишь в классе контрольную, встаешь из-за учительского стола и начинаешь грозно вышагивать между рядами – якобы чтобы не болтали, не списывали, а на самом деле – чтоб самому ненароком не задремать, не отключиться. Мозги проветрить, ноги размять, до звонка дотянуть.

И вот он, спасительный звонок. Собрал листочки, вышел в коридор с сознанием выполненного шкрабского долга.

Под дверью кабинета стоял маленький симпатичный восточный человек.

– Шамиль, – застенчиво представился он. – Я ваш теперь начальник штаба.

(«Хорошее имя для моего теперь начальника штаба…» – подумал я.)

– А я – Евгений Абрамович, ваш кандидат, – адекватно ответил я своим отчеством на его имя.

– Я знаю, меня предупредили, – улыбнулся Шамиль.

(О чем, интересно, его предупредили?)

– Ну что ж, будем работать, – бодро отчеканил я фальшивым киношным голосом, и мы пошли обедать в школьную столовую.

За суточными щами познакомились подробней, но, как выяснилось много позже, мы тогда, при первой встрече, не все рассказали друг другу.

Шамиль, планировавший поработать и подзаработать на избирательной кампании, не сказал, что накануне ему позвонили:

– Всех нормальных кандидатов разобрали, один остался, который слишком долго думал. Но он какой-то странный. И опыта никакого. Других нет, попробуйте с этим поработать. Если совсем не подойдет, позвоните, откажитесь, может, еще кто проявится…

А я не сказал, что накануне и мне позвонили из генштаба:

– Всех нормальных пиарщиков разобрали, один остался, который хочет стать начальником штаба. Но он какой-то странный. И опыта никакого. Других нет, попробуйте с этим поработать. Если совсем не подойдет, позвоните, откажитесь, может, еще кто появится…

* * *

Вскоре выяснилось, что за просто так в выборах не поучаствуешь. Для начала надо было собрать подписи избирателей – много, нереально много, несколько тысяч.

Так еще до старта моей избирательной кампании замаячил ее неминуемо скорый и неминуемо бесславный финиш.

Однако подписи мы вроде бы в конце концов наскребли. И буквально накануне их сдачи в избирком я дезертировал в Париж – на тот самый обговоренный заранее поэтический фестиваль.

Это походило на бегство с поля боя.

Угрызений не помню.

* * *

Сразу по приезде на фестиваль мне выдали ворох инструктивных бумаг, отвечавших на все вопросы – кто? когда? где? как? Ну разве что кроме вопроса «зачем?».

После туманных формулировок наших выборных законов местные инструкции поражали кристальной картезианской ясностью.

Однако сами поэты мало походили на участников предвыборной гонки: полная расслабленность, безалаберность и неуправляемость, а также тяга к жидким градусам в равной степени свойственны стихотворцам всего мира.

В программе моих выступлений с самого начала озадачило одно: «Пенитенциарный центр (женское отделение)».

Под красивым латинизированным названием скрывалась легендарная французская тюрьма. Бутырка тамошняя. Местные Кресты.

– Во Франции выступления писателей в тюрьмах – привычное дело, – назидательно сообщил местный поэт Бертран. – Читаем то же, что и везде, одеваемся скромно… – И, оглядев меня, глубокомысленно добавил: – Но чтоб все-таки было видно, что пришел мужчина, а не мешок с дерьмом…

Предтюремные пространства были стерильны и пусты.

И как отсюда в Москву позвонить? Там как раз должна идти регистрация кандидатов.

Нервничаю. Затягивает (отметил про себя).

Одинокий охранник стоял перед воротами. Рядом заключенный с помощью аналога большого пылесоса сдувал с тротуара осенние листья.

Ни одной телефонной будки. Забытые страдания домобильной Атлантиды.

* * *

Выступающих числилось трое. Помимо нас с Бертраном – индийский поэт, фамилию которого я выговорить не мог и называл его запросто, по имени: Сачиданандан.

Наверное, мое имя представляло для него не меньшие муки.