Всему свету голова

– Как-то раз набирал воду из родника, тут же какие-то бабушки, одна из них возьми и скажи: обустроил бы кто родник. С этого и началось. – Занятые вопросами и ответами, ни я, ни Павел сразу не сообразили, что Лариса увидела пролетающих птиц, сказала, что они хищные по виду и красивые, подумала, что это соколы, и тут же догадалась о происхождении названия Соколиной горы: значит, тут селятся соколы. Мы не успели, за хлыстами вершин их было уже не видно. Я спросил о том, что будет на забетонированной площадке. Он вежливо уклонился от ответа. И правильно сделал: всё расскажи да расскажи. Но дальше я понял, что не на этой площадке, а повыше над источником, возможно, будет часовня, если… И это было понятно: нужны не только умение и труд Павла и Ларисы, но соучастие каких-то финансовых добровольцев. Так это место постепенно выявляет свою сакральность.

<p>Время</p>

Сокол и кони!Скот восьминогий,Связь неба с землёй.Время, время,Мышление огня Вселенной.

В многолюдном зеркалеОтражение кривое.Золотое, даровое,Вольный вид и русский быт.Время встречи с цельюИ время дракона.

<p>V. Капитолина Антоновна Кокшенёва, заведующая отделом культуры ж. «Москва»</p>

11 декабря 2008 г.

Когда-то греки особенного, своеобразного частного человека вне общины считали несведущим, неопытным неучем и невеждой и оглашали словом «идиот» – глупый простец, тупица, дурак; и, противопоставляя прозаика поэту, называли прозаика идиотом. Зловещее и надменное что-то в простоте, как в повадках варваров, простота дышит бездной. Ничего путного, например, так и не сложилось с «простыми» журналами «Наш современник» и «Москва». В «Москве» знаю К.А. Кокшенёву. Слово взял о ней, но скажу чуть позже. В «Современнике» знаю ещё с 80-х годов главного редактора С.Ю. Куняева, друга В.В. Кожинова, с которым у меня были хорошие отношения, знал и заведующего отделом поэзии Ю.П. Кузнецова. Ему однажды я представил поэму «Рим – Корсунь – Новгород» через канцелярию редакции, как было сказано мне. Представил молча. Вскоре он тем же путём, через канцелярию, отставил поэму молча – ни слова, ни пометки на рукописи. Без дна и покрышки – бездна. Любое бранное слово вежливее молчания (из Ницше).

Прибавление. Этот своеобразный эзотеризм отразился насчёт Ю.П. Кузнецова в 2010 году в интеллектуально изящном, лаконичном и убедительном «переборе людишек», по слову Ивана Грозного, – поэтов в постсоветский период, в стихотворных произведениях которых встречаются древнерусские мотивы, – в обзоре доктора филологических наук, сотрудника Института мировой литературы им. Горького А.С. Дёмина. «Уникальную попытку создания поэтической истории отрицательных героев Древней Руси (и Европы), – изяществует Дёмин на Кузнецова, – предпринял Ю. Кузнецов в поэме „Сошествие во ад“, отчасти следуя Данте, отчасти „Хождению Богородицы по мукам“. На самом деле это злорадный суд православного поэта над многочисленными изменниками, еретиками, палачами и разбойниками; их множество:

В огненной яме стояла косматая тень.То был Олег, князь рязанский, и вечные муки.К чёрному солнцу вздымал он дрожащие руки.…….То был Исидор

Он подписал…Гнусную унию.…….Был и Курицын, остистый осевок литовства,И волошанка Елена, невестка царя.…….В огненной яме стояла косматая тень.Это был Курбский…

…….Я увидел на огнище царя Иоанна…….– Стенька, проснись!Стал по частям собираться…(„Наш современник“, 2002, № 12. С. 27–32).

Но здесь не место оценивать столь мрачную поэму, в которой подробно описываются посмертные муки древнерусских исторических лиц, однако об их прошлой земной деятельности напоминают иногда только краткие ярлыки, как бы повешенные автором на мучимых» (Дёмин А.С. Древняя Русь в новейшей русской поэзии // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. № 15, 2010. – С. 796).

В журнале «Москва» давно знаю заведующую отделом культуры Капитолину Антоновну Кокшенёву; родилась она в Сибири, в городе Таре, Омской области, а я с 9-месячного возраста и до 11 лет жил в д. Павловке, Саргатского района, Омской области, потом до 18-ти жил в Омске. Но родился в д. Кокуринке, Россошанского района, Воронежской области, а 9-месячного мать вывезла меня в деревню Павловку для воссоединения с моим отцом, Гурчёнком (впоследствии Гурченко) Александром Васильевичем, родившемся в 1913 году в Сибири от белорусов, выехавших туда по реформе Столыпина.