Всеобщая история искусств

Классический профиль ангелов, плащ Авраама, драпирующийся условными складками, отсутствие археологических деталей в обстановке, окружающей библейского патриарха, не украшали эту работу, хотя миловидность ангелов, благородство типа Авраама и добросовестно выписанный пейзаж искупали некоторые недостатки этой композиции.

Общество поощрения художников оценило дарование Брюллова как «необыкновенное» и постановило отправить его за границу. Общество снабдило Брюллова инструкцией, в которой требовало, чтобы он писал в Петербург о своих впечатлениях от европейских галерей. Брюллову было рекомендовано заняться серьезным чтением и изучить языки настолько, чтобы «писать отчеты на диалекте той земли, в которой будет находиться». Маршрут путешествия был такой: три месяца в Дрездене для изучения Корреджо, Рафаэля и Ван Дейка; затем два месяца в Мюнхене и в Италии – в Милане, Флоренции и Риме.

В 1822 году Брюллов вместе со своим братом Александром, архитектором, выехал в Берлин. Осмотрев берлинскую и дрезденскую выставки и пораженный «Сикстинской Мадонной», Брюллов особенно обратил внимание на обдуманность у Рафаэля каждой черты произведения. Картины знаменитого в то время Корнелиуса в Мюнхене понравились ему меньше: он нашел его сухим и условным.

В Риме взгляды Брюллова изменились. Живопись XVIII века показалась ему неинтересной в сравнении с картинами художников эпохи Возрождения. Здесь он завершил свое образование, копируя статуи и фрески Ватикана и работая в натурном классе. К этому периоду относится его «Девушка у фонтана», или «Итальянское утро», – картина, разошедшаяся в России во множестве литографий.

Вскоре Брюллов обратился к целому ряду грандиозных сюжетов: он написал «Юдифь», «Олега у ворот Царьграда», библейские сюжеты, вакханалии. В конце 1824 года он получил заказ написать копию с «Афинской школы» Рафаэля. Одновременно с исполнением заказа он создал четырнадцать портретов и картин. Копирование Рафаэля заняло у Брюллова четыре года.

По окончании этой работы он начал трудиться над «Последним днем Помпеи». Очевидно, этот сюжет был ему подсказан оперой Пачини, имевшей огромный успех в Италии. Задумав композицию, Брюллов съездил на помпейские раскопки, перечитал записки Плиния, скопировал позы найденных под пеплом помпеянцев. Он работал над огромным холстом два года и создал свое лучшее произведение, сохранившее до наших дней весь блеск и свежесть красок.

Художник задался целью изобразить бегство жителей Помпей через Геркуланские ворота. Местность, выбранная Брюлловым для фона картины, – улица, лежащая за городскими воротами в том месте, где ее пересекает кладбищенская улица. В картине сочетаются два освещения: красное от извержения и синевато-желтое, которым осветила первый план сверкающая молния. Французский критик Ленорман, описывая впечатление от картины Брюллова, говорил, что она написана в тон мелодий и цветистых декораций оперы Пачини.

Оппоненты обвиняли Брюллова в том, что у него слишком ярко подчеркнута борьба язычества с христианством. Но вся борьба у Брюллова выражена в том, что изображен христианский священник, спасающий церковную утварь, и языческий жрец, на лице которого выражено отчаяние. Слышались и обвинения в том, что он не соблюдал обстоятельств реального события: все население Помпей было в день катастрофы за городом на празднике, а не теснилось на его улицах.

Никакие замечания критиков и недругов художника не могли затмить блеска его картины. Успех «Помпеи» был громаден и за границей, и в Петербурге. Это была вершина его славы. Слово «гений» раздавалось со всех сторон. Академия преклонялась перед ним, молодые художники считали за честь быть его учениками. Пушкин просил на память его эскизы, Жуковский, Глинка, Кольцов постоянно виделись с ним. Государь и весь двор относились к нему как к придворному художнику. Считалось, что Брюллов открывает собой новую школу русской живописи.

Несмотря на признание и славу, Брюллов стремился вернуться в Италию. Но в Петербурге он получал большое число заказов, дававших ему приличный заработок. Единственным заказом, к которому он отнесся с энтузиазмом, была работа для купола Исаакиевского собора, где надо было написать ряд святых – покровителей императорского дома. Подобно Микеланджело, он был готов расписать целое небо и работал с таким увлечением, что являлся в собор раньше учеников.