Вся мировая философия за 90 минут (в одной книге)

Этика искупления, свободная от садизма и законничества, есть этика всепрощения, сострадания и любви. Это этика Бога-Сына, переставляющая все моральные критерии этики закона: первые в законническом благочестии будут последними перед судом Божьим, а последние (смиренные духом) станут первыми. Этика искупления обращена не к законникам, а к грешникам: здесь не отвлеченный закон, а лик Христов является путеводителем совести. В книге «Судьба человека в современном мире» Бердяев пишет о том, что, «взяв на себя все грехи мира, Бог в аспекте Бога-Сына нисходит в первичный хаос, Ungrund, пучину свободы, из которой появляется зло…», чтобы, взойдя на крест, «покорить порочную иррациональную свободу путем просвещения ее изнутри, без насилия над ней». Но в этике искупления таятся свои опасности: она легко вырождается в «трансцендентный эгоизм», в исключительную заботу о спасении собственной души, убивающую любовь к ближнему. Поэтому этика искупления должна быть дополнена этикой творчества. И Бердяев выстраивает настоящую апологию творчества («Смысл творчества. Опыт оправдания человека» и «Судьба человека. Опыт парадоксальной этики»). Творец, говорит он, забывает о себе и заинтересован в самом акте, в самих приметах своего творчества. Поэтому творящий всегда бескорыстен: он любит свое творение, как Бог любит мир. Творящий не скован религиозным страхом, ибо человеческая творческая сила остается в нем божественным вдохновением: «Творчество стоит как бы вне этики закона и вне этики искупления и предполагает иную этику… оно обращено не к старому и не к новому, а к вечному». Иными словами, в творчестве человек становится свободным соучастником миротворения. Во время творческого процесса с человека снимается печать первородного греха, и он становится «меньшим братом Божиим».

Свою этику Бердяев называет «парадоксальной», поскольку она выходит за пределы эмпирической жизни и вступает в область трансцендентного. Суть ее он выражает в следующем замечательном афоризме: «Нравственное сознание началось с Божьего вопроса: "Каин, где брат твой Авель?" Оно кончится вопросом: "Авель, где брат твой Каин?"» — и поясняет, что спасение невозможно, если хоть одна душа мучается в аду, «спасение может быть лишь соборным». В главе об аде («Эсхатологическая этика») Бердяев настаивает на мысли, что трагедия ада состоит не в том, что Бог не может простить грешнику его грехи, а в том, что сам грешник не может простить их себе, что ад есть не внешняя сфера, где мучаются грешники, а абсолютное одиночество, где голос совести, заглушенный при жизни, жжет грешника страшным неугасимым огнем самоосуждения. И только когда в Геенне Огненной огонь самоосуждения выжжет из последнего грешника всю его греховность, наступит спасение для всех — в виде воскресения из мертвых в новом, преображенном теле.

Религиозные идеи

В своей автобиографии Бердяев пишет, что не получил религиозного воспитания в семье, а когда началось его «духовное пробуждение», не Библия запала ему в душу, а Шопенгауэр. Настоящее его обращение к Церкви произошло гораздо позднее, после того как он оставил идеи марксизма. Бердяев считал это обращение «новым религиозным сознанием» и «нехристианством». Он был склонен к отвержению «исторического христианства», ибо пришла «новая всемирно-историческая эпоха». «Историческое» христианство Он (вслед За Мережковским) воспринимает как чисто аскетическое, полагая, что для «человека нового религиозного сознания… нужно сочетание язычества и христианства». Новые перспективы, которыми занят Бердяев, очень увлекательны: «…пространство и время должны исчезнуть»; «будет "земля", преображенная… вневременная и внепространственная»; государство есть «одно из дьявольских искушений»; «в апокалиптическом христианстве будет вмещено то, что не вмещалось историческим христианством»; «человекобожество, богоборчество/демонизм являются божественным началом».

Правда, несколько позже Бердяев все же смягчит свой подход к вопросам религии. Он напишет о том, что «новое религиозное сознание» надо рассматривать-в «неразрывной связи со святыней и священством». Бердяев уже не хочет находиться «в области священной человеческого самомнения». Впрочем, он ожидает «глубочайшей революции», верит, что в мир входит новый религиозный принцип, наступает время «искусства, преображающего бытие». В книге «Философия свободы» он пишет, что «философия не может обойтись без религии», что она должна быть «органической функцией религиозной жизни» и даже «должна быть церковной». Знание оказывается «формой веры». Бердяев считает, что «законы логики — болезнь бытия»; индивидуальный разум ниже разума церковного, а «смысл истории — в искуплении греха». Теперь он полагает, что «обновление христианства состоит не в синтезе с язычеством, а наоборот, в освобождении христианства от языческого быта».