Вся мировая философия за 90 минут (в одной книге)

Даже живя на Западе и признавая в себе наличие «западного элемента», Бердяев по-прежнему чувствовал свою принадлежность к русской интеллигенции, искавшей правду. Он считал себя наследником традиций славянофилов и западников, идей Чаадаева и Хомякова, Герцена и Белинского, даже Бакунина и Чернышевского, несмотря на различие мировоззрений, и более всего Достоевского и Толстого, Соловьева и Федорова. «Я русский мыслитель и писатель. И мой универсализм, моя вражда к национализму — русская черта. Кроме того, я сознаю себя мыслителем аристократическим, признавшим правду социализма. Меня даже назвали выразителем аристократизма социализма».

По признанию самого автора, весь биографический материал дан в книге сухо и зачастую схематично: «Эти части книги мне нужны были для описания разных атмосфер, через которые я проходил в истории моего духа. Но главное в книге не это, главное — самопознание, познание собственного духа и духовных исканий. Меня интересует не столько характеристика среды, сколько характеристика моих реакций на среду».

В первой главе Бердяев пишет о своем детстве, вернее, о своем восприятии собственного детства — о том остром чувстве «особенности, непохожести на других», которое не позволяло ему слиться с окружающим миром. С присущим «особенным» людям ощущением оторванности от всех он старался «сделать вид, притвориться», что такой же, как все, никак не смешивая свое чувство особенности с самомнением. «У меня… было чувство неприспособленности, отсутствие способностей, связанных с ролью в мире. Меня даже удивляло, что впоследствии при моей неспособности к какому-либо приспособлению и конформизму я приобрел большую европейскую и даже мировую известность и занял "положение в мире"».

Свое «Я» он воспринимал, как слияние двух миров: «сей мир» переживался им, «как не подлинный, не первичный и не окончательный», зато «мир иной» казался более реальным, подлинным, и глубина «Я» принадлежала именно ему.

«Действительности противостоит мечта, и мечта в каком-то смысле реальнее действительности». Однако Бердяев не вполне был согласен с теми, кто мог бы назвать это ощущение романтизмом, как не соглашался с определением собственной обособленности словом «-индивидуализм». «У меня всегда было очень реалистическое, трезвое чувство действительности, была даже очень малая способность к идеализации и к иллюзиям». Бердяев находил в себе такое мучительное, по его словам, чувство, как «брезгливость к жизни» — и физическую, и душевную: «У меня совсем нет презрения, я почти никого и ничего не презираю. Но брезгливость ужасная». Физическая брезгливость его проявлялась в острой чувствительности к миру запахов реальных, а душевная, которая мучила не меньше, — к дурным нравственным запахам: интригам, закулисной стороне политики.

Бердяев считал себя полностью лишенным изобразительного художественного дара, был уверен в том, что, несмотря на имеющиеся у него свойства, необходимые беллетристу, никогда не написал бы романа из-за бедности словесной и отсутствия образов. Однако он признавал наличие в себе очень большой силы воображения, что зачастую играло отрицательную роль в его жизни. «Я находил в себе духовные силы пережить смерть людей, но совершенно изнемогал от ожидания этой смерти в воображении». Эта черта сближала его с Шатобрианом при полном несходстве во всем остальном. Бердяев видел в нем туже меланхоличность и ту же неспособность получить от чего бы то ни было удовлетворение, которые находил в себе самом. Он обладал чертой, сближавшей его с Ницше: «У Ницше была огромная потребность в энтузиазме, в экстазе при брезгливом отвращении к жизни».

Итак, Бердяев не считал себя романтиком в действительности: он полагал, что у него скорее было романтическое отношение к мечте. «Я никогда не любил рассказов об эмоциональной жизни людей, связанных с ролью любви… Еще большее отталкивание вызывало во мне все связанное с человеческим самолюбием и честолюбием, с борьбой за преобладание. Я старался не слушать, когда говорили о конкуренции между людьми. Я чувствовал облегчение, когда речь переходила, в сферу идей и мысли… Мне часто казалось, что я в сущности в жизни не участвую, слышу о ней издалека и лишь оцарапан ею».

В самом начале этой книги мы приводили слова Бердяева, сказанные им в «Самопознании» и составляющие, пожалуй, основной пафос его философии. Повторим их здесь: «Я не любил "жизни" прежде и больше "смысла", я "смысл" любил больше жизни, "дух" любил больше мира». Не получая удовлетворения от переживания самой жизни, Бердяев испытывал наслаждение «от воспоминания о жизни или мечты о жизни». Он не считал себя аскетом, но физиологические потребности ставил на второе место после установки духа, направленности сознания.