Всё летит к чертям. Автобиография. Part 2

Наступило утро четвертого дня. Я ушел в лес и начал глотать мелкие камешки – в надежде, что заболею и меня отправят в больницу, а потом мама приедет за мной. Мне казалось, что глотать камни трудно, но они были маленькие и гладкие и проваливались в желудок легко, как таблетки витаминов.

Мама отправила меня в лагерь на две недели, а сама переехала из нашего дома в Стратфорде обратно к своим родителям в Дариен. Дедушка после инсультов находился в очень тяжелом состоянии.

Я навещал его в больнице перед тем, как поехать в лагерь. Я держал его за руку, повторяя: «Дедушка! Дедушка…» Но его глаза оставались закрытыми, а грудная клетка медленно и с трудом поднималась и опускалась. После каждого трудного выдоха наступала пауза – и эта тишина, казалось, возвещала о конце его жизни. Я пугался. Но снова случался вдох, и дедушкина грудь медленно поднималась.

Я рос посреди хаоса маминой хипповой жизни, мне было нелегко, и дедушка всегда оставался моим надежным старшим другом. Тем, кем не смог стать для меня ни один из маминых парней. У дедушки была короткая стрижка, от него пахло джином с тоником и лосьоном после бритья. Он водил меня на игру «Yankees». Он разрешал мне ездить на своей газонокосилке, хотя тогда я был так мал, что не дотягивался до педалей.

Иногда я забирался в его шкаф, чтобы побыть с вещами, хранившими его запах. Прикасался к старому шерстяному пальто, которое он носил зимой, и впитывал охватывающее меня ощущение тепла, уюта и безопасности.

А теперь он умирал. Или, говоря откровенно, был уже мертв. Он ни на что не реагировал. Его жизненные силы исчерпались.

* * *

Лагерь Хейзен, в который отвезла меня мама, был типичным лагерем YMCA[103]. Располагался он где-то в Восточном Коннектикуте. В домиках, выстроенных из старых бревен и досок, пахло влажными спальными мешками и пылью. Теплое озеро было такого же густого чайного цвета, как и любое другое озеро в Новой Англии летом. В воздухе гудели тучи комаров и носились кусачие черные мухи.

Я возненавидел Хейзен.

Вранье вожатым, падение с лестницы, отправка письма маме и глотание камешков не принесли никакого положительного результата. Ответ от мамы не приходил, я не заболел. И тогда решил смириться со своей жалкой долей. Как и любой заключенный, я терпел и старался оставаться самим собой.

Я читал книги. Бегал по утрам. Гулял в лесу. Плавал по озеру в лодке. Я сделал для дедушки глиняную пепельницу.

И вот, наконец, две недели заточения миновали. Наступило ясное утро моего освобождения. В девять часов утра, после завтрака из яиц, бекона и фруктового сока, я уселся на скамейке перед столовой и стал высматривать мамину машину.

Я рос посреди хаоса маминой хипповой жизни, мне было нелегко, и дедушка всегда оставался моим надежным старшим другом.

К десяти утра в лагерь приехало много родителей. Они забрали большую часть детей.

– Моби, может, зайдешь к себе? – спросил один из вожатых. – Скоро дождь пойдет.

Я хотел ответить длинной речью: «С вами и с этим лагерем все в порядке. Но по какой-то необъяснимой причине я ненавижу это место, а заодно и вас. И сейчас весь смысл моей дерьмовой маленькой жизни состоит в том, чтобы дождаться, когда мама въедет на своем стареньком «Плимуте» в ворота, чтобы забрать меня из этой тюрьмы».

Но сказал я другое:

– Нет, спасибо, мне лучше здесь.

И продолжил покорно ждать, сидя рядом со своим потрепанным красным спальным мешком и обшарпанным чемоданом, которым мама пользовалась, когда еще училась в колледже в начале 60-х.

Наконец, в одиннадцать часов в воротах лагеря показался мамин «Плимут». Я вскочил и, только он подъехал и остановился, бросил спальный мешок и чемодан на заднее сиденье и прыгнул на пассажирское место рядом с мамой. Мы выехали за пределы лагеря, я опустил стекло, высунул голову в окно и закричал:

– Я свободен!

Мама рассмеялась, но было заметно, что она чем-то озабочена. Перед тем как выехать на шоссе, мы остановились возле закусочной, чтобы пообедать.

– Мобс, – сказала мама, когда я расправлялся со стопкой блинчиков, – дедушке плохо.

– Ему давно плохо, – ответил я, не понимая, почему мама напоминает об этом.

– Нет, – сказала она, и на ее глаза навернулись слезы. – Ему стало намного хуже.

Я не понимал, о чем она говорит. Как дедушке может быть хуже, если он лежит на койке, ни на что не реагируя? Разве может быть хуже этого что-то еще?!

Мы доели завтрак и направились на запад. Проехали Стратфорд, и я вспомнил, что больше там не живу. Что мама отослала меня в лагерь только для того, чтобы организовать переезд к своим родителям. Я был рад, что возвращаюсь в Дариен, буду жить в красивом доме с колоннами и увижу своих старых друзей.

Еще через 30 минут мы добрались до въезда в город. И проехали мимо.

– Разве мы не едем домой? – удивился я.

– Нет, нам нужно в больницу. Она уже близко.

У меня упало сердце. Я понимал, что если мы так спешим в больницу, то, значит, дедушкино состояние еще хуже, чем говорила мама.