Второй шанс для Кристины. Миру наплевать, выживешь ты или умрешь. Все зависит от тебя

Мы проходим на кухню. Я вручаю маме подарок, что привезла ей – желтую коробку конфет «Бон-О-Бон», точно такую же, как когда-то подарила мне она в приюте. Мама с улыбкой принимает. Глаза у нее вспыхивают, но я не уверена, что это оттого, что она вспомнила, что это те самые конфеты. По задорному блеску в ее глазах я понимаю: она сладкоежка. Тут с обеспокоенным видом подбегает моя тетя – оказывается, у мамы диабет. Я киваю и отвечаю, что тогда лучше забрать у мамы коробку. Но когда мы это делаем, мама моментально грустнеет. Мне же становится смешно оттого, что ни она, ни я не умеем скрывать свои чувства. Но улыбаясь маме, в глубине души я испытываю разочарование: она забыла. Я опечалена тем, что то, что так много значило для меня, для нее, похоже, было не так важно. И в то же время, в том, как она взяла эту коробку, есть что-то трогательное. К тому же я разочарована в себе самой. Передо мной стоит женщина, которая так много значит для меня, а я привезла ей коробку конфет! Мне что – пять лет? Надо было подарить ей красивое золотое ожерелье с медальоном с нашей с братом совместной фотографией. Нет, правда, вы можете себе это представить? Коробка конфет, которая могла бы убить ее или сильно ухудшить ее самочувствие! Но для меня этот выбор был очевиден – он ассоциировался у меня с одним из самых светлых воспоминаний из жизни в приюте. И я хотела показать mamãe, что я помню и ценю то, что она для меня сделала, и что я на самом деле ее дочь, которая вернулась. Разумеется, я сильно изменилась, но я все еще ее дочь.

Мы отправляемся на мини-экскурсию по квартире, и mamãe показывает мне свою комнату. Потом она садится на кровать и говорит, что хотела бы, чтобы я осталась у них переночевать. Поразительно, как естественно у нее это получается, и я внезапно чувствую к ней невероятную нежность. «Интересно, – думаю я, – мне с ней так легко из-за того, сколько мы пережили вместе, через что прошли, или просто потому, что мне знакома эта ее манера поведения?» Она в точности такая, какой я ее помню: мягкая, нежная, упрямая, добрая, забавная, любящая – и в то же время в ней угадывается темперамент. Во многих ее жестах я вижу себя.

Но главное объяснение тому, почему мне с ней так комфортно, – в том, что она осталась такой же, какой была тогда, когда была мне защитой, моим самым любимым человеком, моей вселенной.

Я улыбаюсь и говорю, что сняла номер в гостинице, но в будущем, когда буду приезжать, всегда буду оставаться ночевать у нее. Вид у нее немного разочарованный, но я тут же говорю, что буду часто приезжать. Пока я не готова. В конце концов, прошло столько лет, и мне нужно время – время, чтобы переварить и осознать все те эмоции, что бушуют во мне.

Мы возвращаемся на кухню, где мои тетушки уже накрыли огромный стол. Мы садимся и едим, и эта домашняя еда удивительно вкусная. На столе – курица, рис, маленькие empadinhas [6]

с разными начинками, овощи, оливки, мясо, еще мясо и сырные шарики. Разумеется, мы пьем «Скол» – бразильское пиво. Комната наполнена гулом голосов, а я думаю: «Сижу тут рядом со своей матерью и ни слова не говорю по-португальски!» Внезапно я принимаю решение: вернусь домой и начну его учить. Удивительно, как язык может совершенно стереться из памяти. Я с благодарностью смотрю на Ривию. Что если бы ее здесь не было, и некому было бы переводить? Я рада, что она сразу понравилась моим родственникам, а они – ей.

Во время этого вкусного обеда мы разговариваем о минувших годах. Я узнаю, что после того, как нас с Патриком усыновили, мама жила на улице еще четырнадцать лет. Мне тяжело слышать, что жизнь так жестоко с ней обошлась. Мама и тетушки наперебой рассказывают свою историю. На любой вопрос, требующий однозначного ответа, они выкладывают мне полный отчет со всеми подробностями. Друзья часто говорят, что я такая же. Ривия замечает, что это типично бразильская манера. Во всех их историях я пытаюсь вычленить и понять то, о чем спрашивала, то, что хотела узнать. Мама рассказывает, что рассчитывала оставить нас с Патриком в детском доме на пару лет. Она была уверена, что это временно. Когда нас усыновили, она не знала, где мы, и никто не хотел ей отвечать. Мои тетушки не знали, что мы с Патриком в детском доме, а когда узнали и отправились за нами, то выяснилось, что это приют и что нас усыновили. Персонал приюта сказал моим тетушкам, что мы там больше не живем, но никто не хотел говорить, куда мы подевались. Все эти двадцать четыре года никто из моих родственников не знал, где мы и живы ли мы вообще. При этих словах мне становится грустно. Представьте, каково это: не знать, где твой ребенок и жив ли он.