Вырванное сердце

Вскоре в гаражи приехала труповозка. Голубятню закрыли на замок, а тело висельника упрятали в мешок и увезли в судебный морг на вскрытие. Побитый городской голубь, оставшийся снаружи голубятни, вспорхнул вслед уехавшим людям и, неуверенно, словно подбитый самолёт, попытался «встать на крыло». Ему удалось пролететь несколько десятков метров, и он сел на ветку дерева, переводя дыхание и набираясь сил для последующего перелёта.

Назад до отделения полиции ехали молча. Словно бойцы, возвращающиеся в тыл, осмысливая на обратном пути, что недавно произошло на передовой. Только перед отделением Степаныч поинтересовался у Петровны, что докладывать начальству. Криминальный труп или нет. Однако услышал формальный во всех отношениях ответ: «Вскрытие покажет…»

* * *

Царькова продолжала со страхом вглядываться под кровать, откуда всё явственней слышались кряхтящие звуки. Боль в сердце не отпускала, то усиливаясь, то немного ослабевая. Знакомо скрипнули пружины. Из-под покрывала показалась волосатая мужская нога в стоптанном ботинке и задранной выше икр брючине. Она узнала эти ботинки с налезающими на них вечно спущенными носками. От сердца немного отлегло.

«Андрюшкина нога. И как он под кроватью оказался? А мать его бегает, ищет. Хорошо, что здесь не нашла, под кроватью. За вихры бы вытащила оттуда.

«…ля, что за говно?.. Гроб?! Нет… Слава богу, вроде дышу. У-е-ё. О что это я головой бьюсь тогда? Бутылка катилась, я слышал звук. А… вот полоска света. Надо ногой пошерудить… Блин, точно звук бутылки слышал. Пустой. Полная так не катится. У неё более приятный звук, глухой, благородный. А у этой никакущий был. И кто орёт все время как потерпевший?!»

Следом за первой ногой появилась вторая, без ботинка, а затем вылез и обладатель ног – сын Митрофановны, Андрей. Выбравшись из-под кровати, он уселся на пятую точку, опершись спиной на свое недавнее укрытие. Крутя взлохмаченной головой по сторонам, он явно пытался сообразить, в каком он месте.

– Помоги, сердце, сейчас помру! – раздался громкий женский голос. Наконец его взгляд поймал лежащую женщину, и голова замерла, словно поломанный флюгер. Постепенно в его взгляде стала проявляться какая-то осмысленность, и наконец углы его рта разъехались в противоположном направлении.

«Вот кто меня опохмелит – эта старая олимпийская мумия. А чего она орёт как оглашенная? Блин, от этих воплей голова сейчас лопнет».

Он попытался встать, но давление в черепной коробке резко скакнуло и отдалось резкой, пульсирующей болью в висках.

«Во как стреляет, надо ползком, пока не «подстрелило». – Мужчина встал на колени и, словно остерегаясь меткого «выстрела снайпера», стал пересекать пространство комнаты.

– Баба Зин, хорош кричать, дай чего-нибудь выпить лучше.

– Лекарства дай, там на столе от сердца, капли, – протянула руку сердечница, указывая Андрею, что от него требуется, – накапай мне поскорее, мне очень плохо.

«Тебе плохо, блин, да ты нас всех переживешь и похоронишь. Ты ещё той, сталинской закалки. А вот мне действительно хреново».

Мужчина подполз к столу, на котором стояли разные пузырьки с лекарствами и графин с водой. Аккуратно, чтобы не стрельнуло в висок, поднялся, опираясь на тяжёлый дубовый стол. Выбрал пузырёк, долго не мог отвинтить крышку трясущимися руками. Наконец справился, открыл. Сразу принюхался.

«Спиртом даже не пахнет. Значит, какое-то говно! Капель тебе я считать не буду, руки хреново слушаются».

Загородив стол спиной, не считая капель, ливанул из пузырька на глазок. Затем плеснул в стакан из графина.

«Во как получилось здорово. Цвет как у портвейна. Самому, что ль, хлобыстнуть? Нет, пусть сначала она попробует, а то будет продолжать орать как оглашенная. Заодно и продегустирует».