Вырванное сердце

Митрофановна вспомнила, что первое время молодой врач, видимо, сынок обеспеченных родителей, ленился ходить пешком и выезжал на личной машине, когда ему нужно было совершить обход надомных больных. Эти объезды больных стали известны заведующей поликлиникой, старой ретроградке, которая за свои почти сорок лет работы протоптала все тропинки в округе, от подъезда к подъезду больных, своими ногами. Она сочла объезды на личном транспорте покушением на врачебные традиции и чуть ли не предательством любимой профессии. На совещании в поликлинике она неоднократно высказывалась о том, что врачу необходимо лучше узнавать свой участок. Ему полезно во время обхода встречаться со своими бывшими пациентами, отвечать на их вопросы, давать профилактические советы. Одним словом, поддерживать здоровый медицинский климат на вверенной ему территории. То есть перенимать всё лучшее, что осталось от наследия СССР, – практику участкового врача. Она критиковала молодых докторов, которые стеснялись торчащих из-под одежды белых медицинских халатов, говорила, что это как раз является опознавательным знаком районного врача, по которому к нему обращаются жители. И всегда приводила в пример свою недавно умершую подругу, коллегу по работе. Однако Эдуард Носков не внял её аргументам. Наверное, он вырос очень впечатлительным молодым человеком и категорически не хотел заканчивать свою жизнь, как его пожилая предшественница. К тому же он стеснялся носить белый халат, и когда знакомился с девушками, то говорил, что у него собственное агентство недвижимости. Идя по вызовам, он всегда аккуратно складывал свой приталенный метросексуальный халатик в дорогой кожаный портфель вместе с тонометром и стетоскопом. И все же Эдуард по совету родителей уступил «старой самодурке» и теперь ужасно мучился, тщательно обходя грязь и лужи, чтобы не испачкать обувь.

Когда его окликнула приземистая и крупная, словно дубовый пенёк, старая женщина, у него сразу испортилось настроение. Он попытался сделать вид, что не услышал, и прибавил шагу, но старушенция не отставала, продолжая сокращать расстояние, явно преуспевая в «гонках с преследованием». Она уже практически перешла на бег и теперь смешно переваливалась с боку на бок, словно откормленная к юбилею утка. Преследовательнице помогла огромная лужа, которая заставила доктора Носкова остановиться из-за боязни промочить ноги и, конечно, испортить изящные полуботинки из кожи ламы. Моментально Митрофановна повисла на его руке:

– Как хорошо, дохтур, что я вас поймала, а то ведь вас к нам не дозовёшься.

Носков попытался высвободить руку, но хватка Митрофановны была как у бультерьера.

«Вот ведь повисла на мне старая колода. Жаль, что нельзя дать сейчас тебе подсечку, чтобы ты своей отвисшей задницей шлёпнулась в эту проклятую лужу. Чего доброго, меня с этой рухлядью знакомые увидят. А если сфотографируют?! Беда. Потом могут выложить в соцсетях с какой-нибудь гнусной надписью. “Подражатели Пугачёвой и Галкина”, например, или “Гендрофилы атакуют”. Зря я послушался и пешком попёрся. Вот ходи теперь по этим вызовам, чтобы по дороге на тебя такие вот древние ящеры охотились».

— Мы ведь люди бедные, денег дать врачу не можем, – продолжала между тем обрабатывать его старая липучка.

– При чём тут это? – возмутился Носков – Есть же порядок. У меня сегодня почти двадцать вызовов на участке. Двадцать!

– Ух ты! Это если каждый по сто рупчиков за визит накинет, то… О-о-о! – начала калькулировать в голове практичная старушка.

Носков понял, что для него легче будет сходить с визитом к её больной, чем избавиться от этой скандальной деревенщины. Вздохнув, он стал переводить вцепившуюся Митрофановну через лужу, ступая своими дорогими ботинками в грязную и холодную воду.