Зачем России Европа? - Избранные статьи

Хорош в самом деле деспотизм, при котором государя проклинают со всех амвонов. При котором противостоящая ему иосифлянская церковная партия открыто формулирует право народа на восстание против нечестивого главы государства, на импичмент, говоря современным языком. И самое главное, государь оказывается в конечном счете бессилен сломить ее сопротивление. Похоже ли это на железного правителя Чингисхана?

Есть множество других фактов[1], из которых следует, что вышла Москва из горнила монгольского рабства вовсе не тоталитарным монстром, каким изобразил ее Маркс, но обыкновенным североевропейским государством, не очень отличавшимся от Дании или Швеции и куда более политически прогрессивным, нежели Литва или Пруссия. И стало быть, унаследовала постмонгольская Россия свою «супра» не от чингисханской Орды, но именно от Киевско-Новгородской Руси.

Кроме всего прочего, неопровержимо свидетельствовал об этом уже сам факт церковной Реформации, к которой Иван III приступил практически тотчас после освобождения от мусульманского ига. Могла  ли идти речь о Реформации в наследнице Орды, если тем и отличается ислам от других мировых религий, что в нем вообще никогда не было Реформации? А Москва в свое «европейское столетие» приступила к такой Реформации на поколение раньше соседей. Иначе говоря, не заимствовала эту идею из Европы, но опередила ее.

Проблема лишь в том, что у соседей Реформация победила, а в Москве потерпела поражение - от рук церкви. И именно это обстоятельство определило ее судьбу на столетия вперед.

Я понимаю, насколько ответственно такое заявление, и потому попытался обосновать его очень подробно[2]. Резюмирую вкратце: в XVI веке на Восточную и Северную Европу надвигалось «второе издание крепостного права». Один за другим короли раздавали своим дворянам и рыцарям земли вместе с сидящими на них крестьянами, и те крестьян закрепощали. Почему этого не происходило на Западе, вопрос отдельный. Историк Иммануил Валлерстайн, например, предполагает, что по мере превращения Западной Европы в гигантскую фабрику Восток превращался в гигантскую ферму.

Но Валлерстайн не заметил, что закрепощение крестьянства шло на Востоке и Севере Европы двумя совершенно разными путями, условно говоря, шведским и польским. Разница состояла в том, что там, где церковная Реформация победила, дворянам раздавались лишь земли, конфискованные у церкви, а там, где она потерпела поражение, раздавались земли боярские и крестьянские. В результате в реформированных странах крепостничество распространилось лишь на часть крестьянства, сидевшую на монастырских землях, тогда как в нереформированных оностало тотальным.

Другими словами, судьба подавляющего большинства населения Восточной и Северной Европы зависела именно от исхода церковной Реформации. И потому победа церкви в Москве означала крушение ее аристократии и тотальное порабощение ее крестьянства. В этом и заключался смысл первой в России самодержавной революции Ивана Грозного в 1560 году, превратившей постмонгольскую Москву его деда в «антилатинскую», изолированную от Европы Московию.

Другими словами, европейское столетие в русской истории с его свободным крестьянством, с его конституционной думой и открытым соревнованием идей закончилось. Досамодержавная, докрепостническая и доимперская Москва превратилась в самодержавную, имперскую и крепостническую Московию. Вот чего не увидел Маркс.

Причем если в первый раз утратила Россия свою европейскую «супра» по воле иноземных завоевателей, сделавших церковь в России своей фавориткой, освободив ее от налогов и податей и вообще от всех тягостей иноземного ига, то в XVI веке это произошло по воле самой могущественной церкви, выступившей в некотором роде настоящей наследницей завоевателей. Отсюда и новый железный занавес, вторично отрезавший страну от Европы.

Будь Маркс и другие адвокаты чингисханской политической природы России правы, победа «русской цивилизации», вероятно, стала бы окончательной. В этом случае Московия должна была превратиться во что-то вроде Османской империи, медленно угасавшей на задворках Европы. На деле, однако, с Россией случилось нечто прямо противоположное. Из недр угрюмой, изолированной Московии вдруг явились сильные европейские реформаторы. Сначала А.Л. Ордин-Нащокин, за ним В.В. Голицын и, наконец, Петр, железной рукой вырвавший страну из московитской изоляции, вернув ей утраченную европейскую «супра». Петр даже попытался повторить прием одного из своих предшественников, предложив Людовику XV в жены свою дочь Елизавету - в надежде, надо полагать, что она пойдет по стопам Анны Ярославны.