Зачем России Европа? - Избранные статьи

Конечно же, то была лишь программа-минимум оппозиции (если можно так выразиться, говоря о средневековой политике). Действительная ее цель совпадала с программой североевропейских королей. Но с отечественной спецификой: то, что те сделали силой, осуществить с помощью общественного движения, объявив эксплуатацию крестьянского труда монастырями богопротивной ересью. Хотите иметь землю, имейте, но лишь столько, сколько сумеют обработать ваши послушники. На деле это означало, разумеется, полный «демонтаж» монастырского землевладения — и тем самым свободу для подавляющего большинства крестьян.

Лишь два столетия спустя догадалась проверить эффективность предложенной нестяжателями стратегии Екатерина II. Монастырям было предписано возделывать свои земли собственными силами. И что же? Три четверти монастырей тотчас прекратили существование. Запашка остальных сократилась до неузнаваемости. Короче, сработало. Увы, было поздно: не могло больше этим воспользоваться русское крестьянство, давно наглухо закрепощенное и «мертвое в законе».

А теперь попробуйте приблизить эту древнюю историю к сегодняшним спорщикам и представьте, что нестяжатели отказались от своей программы-минимум во имя «тотального демонтажа монастырей». Что бы из этого вышло? Юрьев день был бы отменен не в 1580-е, а тотчас после кончины Ивана III в 1505-м, и трем поколениям русских крестьян пришлось бы изведать все прелести рабства. Какой был бы им толк от «тотального демонтажа», если права выбора больше не существовало бы? Урок для наших спорщиков: никогда прежде времени не отказывайтесь от программы-минимум — даже во имя светлого будущего.

Здесь не место подробно останавливаться на причинах поражения реформаторов XVI века. Коротко: причина самая тривиальная, как обычно в России —  оппозиция раскололась. Но факт остается фактом. Они нашли отечественную альтернативу закрепощению крестьянства и, уж во всяком случае, отсрочили его на целое столетие. Право, нам есть кем гордиться в прошлом России.

Впрочем, пусть читатель теперь судит сам, заслуживает ли подвиг этих героев Юрьева дня насмешки или восхищения.

Source URL: http://www.novayagazeta.ru/comments/55717.html

* * *

Преступление как сигнал тревоги - Комментарии

Наговорено о деле Pussy Riot, кажется, сверх всякой меры. От «поругания святыни» (произносимого с подлинно исламской яростью) до канцелярского «наказание не соответствует преступлению». От брезгливого презрения к «пуськам» до восхищения ими «как святыми». От «конфликта цивилизаций» (из ответа МИД РФ на международное возмущение уголовным преследованием) до бесчинств «крайнего либерализма» (из отзыва протодиакона Андрея Кураева). Все, что можно, вроде бы уже сказано, а вот не покидает меня ощущение, что чего-то самого важного во всей этой разноголосице нету. Но чего?

Мне всегда в таких случаях приходила на помощь история. Первым, впрочем, вспомнил о ней тот самый ученый диакон, ратующий против либерализма. «Не делайте из них Засулич», — настойчиво увещевал он своих разбушевавшихся единомышленников.

ОПРАВДАНИЕ ЗАСУЛИЧ

^{Вера Засулич}

При чем здесь, казалось бы, бедная Вера, «капитанская дочка», как ее прозвали (она действительно была дочерью капитана Ивана Засулича)? Ее дело отгремело давно, почти полтораста лет назад. По здравом размышлении понял я, однако, что ученый диакон прав —и по всенародному звучанию, и по неоднозначности преступления, и по ошеломляющей разноголосице откликов, и в особенности по тому, насколько вопиюще наказание не соответствовало преступлению, случай PussyRiotдействительно напоминает легендарное дело Веры Засулич. Мало того, напоминает он его и по возможным историческим последствиям, которых так боится упомянутый диакон.

Вкратце состояло это дело в том, что Засулич стреляла в петербургского градоначальника Трепова —и присяжные признали ее НЕВИНОВНОЙ. «Преступница», — говорили о ней одни. «Героиня», — говорили другие. Интрига заключалась в том, что правы были и те и другие.

Засулич действительно преступила все законы, божеские и человеческие. И она действительно совершила акт «трогательного самопожертвования», как описал ее поступок впоследствии председательствовавший на суде А.Ф. Кони. Она вступилась за честь неизвестного ей арестанта, которого Трепов приказал ВЫСЕЧЬ РОЗГАМИ за то, что тот не снял перед ним шапку. Да, подпустили бы ее близко к Трепову, она, возможно, дала бы ему публично пощечину. Но знала, что не подпустят. Оставалось стрелять —несмотря на то, что светило ей за этот выстрел по меньшей мере лет 20 каторги. Да, сказала она на суде, протестовала против полицейского произвола. И против системы, сделавшей этот произвол возможным («против царя», уточнил впоследствии Кони). Но разве все это ее извиняло?