Зачем России Европа? - Избранные статьи

Я понимаю, что говорю обидные вещи. Историческое невежество —  разве это не оскорбление для интеллигентного человека даже в наше расхристанное время? Но поймите и меня, господа. Как историку оппозиции в России, мне тоже отчаянно обидны нигилистические издевки над теми, перед чьей памятью я преклоняюсь. И дело даже не в моих обидах, вопрос принципиальный. Если позади у нас и впрямь одни «тысячелетнее рабство» да «марши крепостных», если нет у европейской России прошлого — то нет ведь у нее и будущего.

Ибо, как знает каждый здравомыслящий человек, леопард пятен не меняет, деревья без корней не растут, и Серый Волк даже в сказках не оборачивается доброй бабушкой. По какой же в таком случае причине должно, по мнению сегодняшних либеральных идеологов, свершится чудо: «страна рабов, страна господ» обернется вдруг европейской Россией? Но в том-то и дело, что прошлое у европейской России есть. И очевидно это уже с самого начала ее государственного существования.

Ошибка Валлерстайна

Начну с того, что закрепощение крестьян в России вовсе не было исключением в тогдашней Европе. Оно было лишь частью «второго издания крепостного права», стремительно, как лесной пожар, охватившего в XV—XVIвеках всю Европу к востоку от Рейна. Известный американский историк Иммануил Валлерстайн объяснил его в своей знаменитой формуле: «Восточная Европа заплатила превращением во всемирную кладовую за превращение Запада во всемирную мастерскую».

Хлеб дорожал и землевладельцы (монастыри и помещики) озаботились «закреплением» крестьян. Иначе говоря, лишением свободы. Противиться их давлению не смел ни один европейский монарх. В одном тем не менее Валлерстайн ошибся. Не все зависело от анонимных экономических сил, многое — и от поведения национальных элит. Если в Польше, скажем, или в Венгрии крестьяне были закрепощены уже к середине XVIвека, то в североевропейских странах (в Швеции, Дании, Норвегии) «закреплена» была лишь малая часть крестьянства. В Дании, например, даже в XVIIвеке барщину несли лишь 20% крестьян. В Швеции и того меньше, лишь те, что сидели на конфискованных государством монастырских землях.

Откуда разница, понятно. В Европе бушевала церковная Реформация. Там, где она победила, короли могли себе позволить раскулачить, так сказать, непомерно разросшиеся церковные владения и за их счет удовлетворить неодолимую тогда помещичью жажду «закрепить» крестьян. Эта протестантская модель «закрепления» позволила им сохранить громадный массив свободного крестьянства — залог свободного будущего их стран.

Нестяжатели

Тогдашняя Москва занимала в этом европейском раскладе положение промежуточное. С одной стороны, она, бесспорно, принадлежала к семейству североевропейских стран (ее южная граница проходила где-то в районе Воронежа, ее хозяйственный и культурный центр был на Севере, в «крестьянской стране», как назвал С.Ф. Платонов земли гигантской Новгородской империи, простиравшиеся до Урала). С другой стороны, однако, удовлетворить земельную жажду помещиков за счет церковных земель, как сделали все его североевропейские коллеги, Иван III, первостроитель российской государственности, — не мог.

Во-первых, потому, что коллеги раскулачивали чужую, папскую церковь, а он имел дело со своей, отечественной. Во-вторых, что еще важнее, РПЦ была авторитетнее и богаче новорожденного государства. Щедротами монгольских царей ее владения далеко превышали треть всех пахотных земель страны. И за свои земли готова она была драться. Да, «латинов» проклинала РПЦ со всех амвонов, но в том, что касалось ее земных богатств, она решительно предпочитала именно католическую модель «закрепления» крестьян. И была в первых рядах «закрепителей».

Все, чего мог в такой ситуации добиться Иван III, был Юрьев день. Согласно закону никто в стране не имел права «закрепить» крестьянина навсегда.

Две недели, до и после 26 ноября, крестьяне были вольны уйти от землевладельца — хоть на боярские земли, где не было барщины, хоть на «черные», где вообще не было бар. Это объясняет и то, почему начиная с 1497 года знаменем всех ретроградных элит страны стала отмена Юрьева дня. И то, почему для тогдашних реформаторов, назвавших себя нестяжателями, борьба за сохранение Юрьева дня стала священным долгом.