Зачем России Европа? - Избранные статьи

Те, однако, настаивали, цитировали ему декларацию Пальмерстона, что «британское правительство считает своим долгом любыми мерами противиться попытке России расчленить Турецкую империю». И что синопская победа Нахимова оказалась Пирровой: она свалила в Лондоне дружественное России правительство лорда Абердина. Англия ведь гарантировала туркам безопасность их портов, а Нахимов превратил эту гарантию в клочок бумаги. И теперь Абердин жаловался русскому послу: «Меня обвиняют в трусости, в том, что я изменил Англии ради России, я больше не смею показаться на улице». И правда, принца Альберта, мужа королевы Виктории и антивоенного активиста, на улице освистали.

Это опасно, говорили дипломаты. Если в дело вмешается Англия и к ней, не дай бог, присоединятся французы, то они со своими пароходами очень быстро превратят нахимовскую победу в похороны русского флота. Ведь он у нас парусный. XVIII век. Вот прикажут ему под угрозой уничтожения стоять на якорях в Севастополе и придется стоять. Так не разумнее ли отложить эту погодинскую «миссию» до лучших времен? На все это следовал ответ: «Россия и в 1854 году сумеет показать себя такой же, какой она была в 1812 !». Нам ли их бояться? Не мы ли побили Наполеона? Нет, их угрозы «меня не остановят. Я пойду вперед своим путем, как диктуют мне мои убеждения. Я буду настаивать на этом до последнего рубля в казне и до последнего человека в стране». Как жаловался впоследствии близкий к царю Александр Меншиков: «с венгерской кампании государь был словно пьян, никаких резонов не принимал, был убежден в своем всемогуществе».

А доверчивая страна, неискушенная в дипломатических хитросплетениях, ликовала по поводу роковой синопской ошибки своего государя, буквально спровоцировавшего вмешательство в войну Европы. Страна-то была уверена, что нахимовская победа «посбавит спеси у Джона Буля» (так презрительно именовали теперь в Петербурге англичан). «Нахимов молодец, истинный герой русский», -- писал Погодину С.Т. Аксаков. Адресат, конечно, тоже пребывал в восторге: «самая великая минута наступила для нас, какой не бывало с Полтавского и Бородинского дня». И С.П. Шевырев сообщал: «От всей России войне сочувствие, таких дивных и единодушных рекрутских наборов еще никогда не бывало. Крестовый поход».

А славянофилы, хоть и в оппозиции, и вовсе были вне себя от радости. По свидетельству Б.Н. Чичерина, «для них это была священная война, окончательное столкновение между Востоком и Западом, которое должно было привести к победе нового молодого народа над старым одряхлевшим миром». Не подкачал и Тютчев

 Вставай же, Русь, уж близок час! 

 Вставай Христовой службы ради!  

Уж не пора ль, перекрестясь 

 Ударить в колокол в Царьграде?

Чем должна была закончится эта священная война против «одряхлевшей» Европы, обьяснил нам тот же Тютчев. И тоже в стихах.И соперничать может, как мы очень скоро в нашем курсе увидим, его описание новых послевоенных границ России разве лишь с аналогичным обзором будущих русских завоеваний в славянофильских сочинениях на пороге первой мировой войны. Впрочем, в обоих случаях кончилось дело одинаково плохо. Но планы говорят сами за себя. Вот планы Тютчева

Семь внутренних морей и семь великих рек, 

 От Нила до Невы, от Эльбы до Китая, 

 От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная 

 Вот царство русское...

И все это – от Синопской провокации «Джона Буля» и оккупации Дунайских княжеств до священной войны и грандиозных планов экспансии – постсоветские историки именуют «мнимой агрессией»? Кто на кого напал? Кто кого намерен был расчленить? Кто кого объявил «дряхлым миром»? Кто кого собрался завоевывать?

                         ДРУГАЯ СТОРОНА ВОПРОСА

Отталкиваясь в своих рассуждениях от великой победы в 1812 году, Николай упустил из виду то, что успел он натворить с имиджем России после этого. Между тем даже собственные его имиджмейкеры ему об этом говорили. О том, что Россию воспринимали в Европе как «людоеда XIX века», говорил ему Тютчев. О том, что «народы ненавидят Россию, видят в ней главнейшее препятствие к их развитию и преуспеянию», говорил, как мы помним, Погодин. Впрочем, Николай, будь у него сейчас возможность побеседовать с нами, непременно заметил бы, что не было еще случая в истории, когда б сверхдержаву не винили во всех грехах – своих и чужих. Разве не объявили Наполеона в России Антихристом? Разве американцев не обзывают сегодня «пиндосами»? А моя-то Россия была сверхдержавой!