Замогильные записки Пикквикского клуба

— Самми! — сказалъ м-ръ Уэллеръ старшій, приступивъ къ своему сыну на другое утро посл похоронъ, — я нашелъ его, Самми. Я такъ-таки и думалъ, что оно тамъ.

— О чемъ думалъ, что оно гд? — спросилъ Самуэль.

— Я говорю, Самми, о завщаніи твоей мачехи, — отвчалъ м-ръ Уэллеръ, — по сил котораго мы должны распорядиться такъ, чтобы все, знаешь, для врности и приращенія было припрятано въ банкъ, какъ я теб говорилъ.

— A разв она не сказала, гд найти эту бумагу? — спросилъ Самуэль.

— И не заикнулась, другъ мой, въ томъ-то и штука! — отвчалъ м-ръ Уэллеръ. — Мы все толковали, знаешь, объ этихъ домашнихъ дрязгахъ, и я старался развеселить ее, какъ могъ, такъ что мн не пришло и въ голову разспросить ее насчетъ этого документа. Оно, и то сказать, едва-ли бы я сталъ длать эти разспросы, если бы даже вспомнилъ о нихъ, — прибавилъ м-ръ Уэллеръ, — неловко, другъ мой Самми, хлопотать о собственности человка, какъ скоро видишь, что ему надобно отправиться на тотъ свтъ. Если бы, примромъ сказать, какой-нибудь пассажиръ шарахнулся на мостовую съ имперіала дилижанса: неужели y тебя достало бы совсти запустить руку въ его карманъ и разспрашивать въ то же время, какъ онъ себя чувствуетъ?

Озадачивъ своего сына этимъ аллегорическимъ вопросомъ, м-ръ Уэллеръ развязалъ бумажникъ и вынулъ оттуда грязный листъ, исчерченный разнообразными каракулями въ замчательномъ безпорядк.

— Вотъ онъ, Самми, этотъ документъ, другъ мой, — сказалъ м-ръ Уэллеръ, — я нашелъ его въ маленькой черной чайниц на верхней полк, за стойкой, y буфета. Туда она, еще до замужества, обыкновенно прятала свои банковые билеты, Самми, и я подмчалъ нсколько разъ, какъ она вынимала ихъ для надобностей по хозяйству. Бдняжка! Будь y нея вс чайники наполнены одними только завщаніями, въ дом не вышло бы никакого разстройства, потому что въ послднее время она совсмъ перестала пить,

— О чемъ же говорится въ этомъ документ? — спросилъ Самуэль.

— Да все о томъ же, о чемъ ужъ я толковалъ теб, Самми. "Двсти фунтовъ стерлинговъ, видишь ты, оставляю моему возлюбленному пасынку Самуэлю, a всю прочую собственность, движимую и недвижимую, любезному моему супругу, Тони Уэллеру, котораго я назначаю своимъ единственнымъ душеприказчикомъ. — Вотъ какъ!

— И больше ничего?

— Ничего больше. И такъ какъ все это дло касается только насъ съ тобой, другъ мой, то эту грамотку, я полагаю, всего лучше зашвырнуть въ огонь такъ, чтобы и слдъ ея простылъ.

— Что ты длаешь? — закричалъ Самуэль, выхвативъ бумагу изъ рукъ отца, который, въ простот душевной, принялся разгребать уголья, чтобы торжественно предать всесожженію завщаніе своей супруги. — Хорошій ты душеприказчикъ, нечего сказать!

— A что?

— Какъ что! Ты долженъ явиться съ этой бумагой въ судъ, старичина, и выполнить все по порядку, что тамъ потребуютъ отъ тебя.

— Неужто!

— Я теб говорю, — отвчалъ Самуэль, тщательно свернувъ документъ и положивъ его въ карманъ. — Надвай сейчасъ же свое лучшее праздничное платье и маршъ за мной. Времени терять не должно.

— Очень хорошо, Самми, времени терять не станемъ: чмъ скоре, тмъ лучше. Только замть, мой другъ; одинъ только Пелль въ состояніи намъ обдлать эту механику — никто, кром Пелля.

— Мы къ нему и пойдемъ, старичина. Скоро-ли ты соберешься?

М-ръ Уэллеръ подошелъ къ маленькому зеркалу, стоявшему на окн, подвязалъ галстукъ и затмъ принялся напяливать на свое тучное тло разнообразныя статьи верхняго туалета.

— Погоди минуточку, другъ мой Самми, — сказалъ онъ, — старцы не такъ легко надваютъ свои жилетки, какъ ваша братья, втреная молодежь. Доживешь до моихъ лтъ, самъ узнаешь.

— Нтъ, ужъ я лучше останусь вовсе безъ жилета, чмъ соглашусь напяливать его по твоему, старикъ.

— Ты такъ думаешь теперь, легкомысленная голова, — сказалъ м-ръ Уэллеръ съ важностью маститаго старца, — но, вотъ, если поживешь лтъ полсотни, да овдовешь раза два, такъ авось запоешь другую псню. Дурь-то понемножку испарится изъ твоей головы, и ты на опыт узнаешь, что вдовство и премудрость идутъ рука объ руку, Самми.

Выразивъ эту непреложную истину, бывшую плодомъ долговременныхъ наблюденій, м-ръ Уэллеръ застегнулъ жилетъ отъ первой пуговицы до послдней, надлъ свой парадный сюртукъ, почистилъ шляпу локтемъ и объявилъ, наконецъ, что онъ совсмъ готовъ.

— Только надобно теб замтить, Самми, — сказалъ м-ръ Уэллеръ, когда они катились въ кабріолет по лондонской дорог,- умъ хорошо, два лучше, a четыре и того лучше. На всю эту собственность, пожалуй, чего добраго, могутъ разгорться ненасытные глаза этого доки; такъ поэтому не мшаетъ намъ взять съ собой двухъ пріятелей на всякій случай, тхъ самыхъ, что тогда провожали тебя въ тюрьму. При нихъ я ничего не боюсь, потому что, видишь ты, они отлично знаютъ толкъ въ лошадяхъ.

— Что-жъ изъ этого?

— A вотъ что: кто хорошо судитъ о лошадяхъ, тотъ уметъ судить обо всемъ на свт, и такого человка самъ чортъ не проведетъ. Замть это, сынъ мой Самуэль.

Такое мудрое умозаключеніе не допускало никакихъ противорчій, и Самуэль не возражалъ.