Занимательная история Церкви

Феодосий потребовал от константинопольского епископа арианина Димофила признать никейский символ или либо оставить кафедру. Димофил ответил, что власть императора распространяется только на здания, а не на веру, и покинул церковь, перенеся свои богослужения за черту города. После этого Феодосий во главе отряда военных ввел Григория Богослова в храм св. Анастасия и тем самым сделал его константинопольским патриархом. Вот как описал это событие сам Григорий: «Храм окружен был воинами, которые в вооружении и в большом числе стояли рядами. Туда же, как морской песок и туча, стремился, непрестанно увеличиваясь, весь народ с гневом и стоном на меня, с мольбами обращаясь к императору. Улицы, ристалища, площади, даже дома с двумя и тремя этажами наполнены были снизу доверху зрителями — мужчинами, детьми и старцами. Везде суета, рыдания, слезы, вопли — точное подобие города, взятого приступом… A я — доблестный воитель и воевода, едва переводя дыхание, шел среди войск». Стояла осень, погода была пасмурная, но когда Григорий вошел в церковь, в облаках ярко вспыхнуло солнце. Смущенный Григорий от волнения потерял голос и едва смог провести службу.

Таким образом власть перешла на сторону никейцев. Однако положение Григория оставалось двусмысленным. По неизвестным причинам (и это один из тех необъяснимых сбоев в логике событий, которые делают таким трудным написание истории и таким легким — исторических романов) взгляды Рима на Максима-киника полностью переменились. На римском соборе Максима признали законным константинопольским епископом, извинив его странное рукоположение за пределами церкви трудными обстоятельствами и происками ариан. Григорий потребовал, чтобы вопрос о его епископстве был решен церковью. Параллельно с этим возник вопрос об антиохийской кафедре, и Феодосий решил собрать собор, получивший статус 2 Вселенского (июнь 381 г.).

Второй Вселенский собор

На самом деле, собор касался только восточной империи и не был задуман как вселенский. Римского папу Димаса о нем даже не известили. Сам Феодосий, инициатор этого собора, рассматривал его как чисто практический, поскольку любые дискуссии о вере были запрещены его указом. По подсчетам историков, на нем было около 150 епископов.

На открытие собора император явился лично. Он обнял и расцеловал антихоийского патриарха Мелетия, воскликнув, что уже виделся с ним во сне. Еще в Сирии, когда Феодосий был просто полководцем, ему приснилось, что он станет императором и коронует его именно Мелетий.

Вопрос о константинопольской кафедре решился быстро и легко: мошенничество Максима-киника было слишком очевидно. Собор постановил, что Максим «не был епископом и не есть епископ». Григория Богослова оставили патриархом.

Второй вопрос, поднимавшийся на соборе, касался союза мелетиан и евстафиан-павлиниан. Мнения историков на этот счет расходятся. Одни говорят, что Павлин, представитель партии евстафиан, и Мелетий, возглавлявший мелетиан, договорились, что антиохийская кафедра достанется тому, кто переживет другого, и противная сторона уже не будет оспаривать его право. Другие считают, что представитель императора передал все права Мелетию, потому что тот в богословском споре победил Павлина. В любом случае, после смерти Мелетия общее мнение церкви было таково, что кафедра должна быть за мелетианами, и Григорию Богослову, как константинопольскому патриарху, оставалось только утвердить это положение. Но Григорий, не то по излишней мягкости и деликатности, не то желая проявить пастырскую мудрость, предложил во имя любви и мира признать антиохийским епископом оставшегося в живых Павлина. Этим он сразу настроил против себя большинство восточных отцов, которым не нравилось высокомерие Запада, настаивавшего на кандидатуре Павлина. Западные богословы действительно относились к восточным очень пренебрежительно: блаженный Иероним, например, считал, что на всем Востоке есть только два православных человека — Павлин Антиохийский и Епифаний Кирский (но не Василий Великий или Григорий Богослов). Восточные в ответ возмущались: «Как? Подчиниться Западу? Разве не с Востока восходит солнце? Разве не здесь началось христианство? Разве Сын Божий воплотился, учил, страдал и воскрес на Западе, а не на Востоке?» На что Григорий как-то мрачно заметил: «Но на Востоке же и убили Христа».