Записки Обыкновенной Говорящей Лошади

– Замолчите, хулиганье! Вызову родителей. Зачинщиков исключу с волчьим билетом. Гады!

Заметила меня, говорит со страстной убежденностью:

– Это не дети, а негодяи.

– Все? – растерянно спрашиваю я.

– Все! Я бы их убила… – смотрит на меня с сомнением. – Я не имею в виду вашего…

Что мне ей ответить? В пединститут шли «с горя», если боялись, что никуда больше не попадут. Зарплата жалкая, перспектив никаких. А чтобы стать настоящим педагогом, надо иметь призвание, талант.

Запомнила еще один разговор. На сей раз с директором той же школы. Набралась храбрости, пошла просить, чтобы в шестом классе разрешили Алику и Леве не брить голову наголо. Обучение уже не раздельное, совместное. История с «молью» звучит как-то странно, ведь девочки с косичками. И вообще, какого дьявола? 1957 год, XX съезд уже прошел. Сквознячок свободы гуляет по Москве. Только школа застыла, заледенела.

Долго убеждаю директора, что волосы на голове его учеников не поколеблют устои (тут я ошиблась – судя по следующим поколениям, поколебали!). Говорю, что лысые дети уродливы. Утверждаю, что советская школа не казарма. Пытаюсь льстить ему: «Вы как здравомыслящий человек…» Угрожаю тем, что пожалуюсь (куда?), намекаю, что имею какие-то связи. Все напрасно. На лице директора не отражается ни чувств, ни мыслей. Оно безмятежно как бревно. Отвечает на все мои уговоры одной фразой: «Не положено».

Я бьюсь долго, понимаю, что он вот-вот выставит меня из своего кабинета.

Наконец иду к двери. И уже на пороге бросаю со злобой:

– А в армии новобранцев, между прочим, перестали стричь под ноль (наголо), – опешив от такой своей импровизации, открываю дверь. Но тут вдруг слышу тусклый голос директора:

– Вы это точно знаете насчет армии?

– Совершенно точно, – отвечаю я мгновенно. А про себя думаю: «Откуда мне знать про твою армию, дубина».

Директор говорит:

– Можете постричь Меламедов (фамилию Меламид каждый переиначивает по-своему) под бокс.

Разрешил оставить челку, проносится у меня в мозгу. Почему? А потому, что в его представлении, школа – та же казарма, но для малолетних…

А между тем уже почти оттепель. Готовится первый фестиваль молодежи, первая ласточка открытого общества, о котором еще совсем недавно никто не смел и мечтать. В газетах пишут, что к нам приедут девушки и юноши со всего мира, и наша молодежь и молодежь из разных стран будут вместе веселиться.

По какому-то случаю я встретилась с матерью одного из соучеников Алика и Левы. Это была благообразная молодая женщина, на вид вполне цивилизованная.

Разговор зашел о том, как наши мальчики проведут лето. Она сказала: «Своего я отправлю под Курск».

– Почему так далеко? Ведь будет фестиваль. Пусть в эти дни погуляет по Москве, посмотрит на народ.

Женщина всплеснула руками:

– Именно потому я и посылаю своего Васю (Ваню?) так далеко, – она сжала губы. – Жалею ребенка.

– Но ведь ему в Москве будет интересно.

– А уколы?

– Какие уколы?

– Приедут американцы, они будут делать советским детям уколы.

– Боже мой! Зачем?

– Как зачем? Завидуют нам…

Потом я узнала, что эта женщина – жена не то майора, не то капитана – жила с мужем и ребенком в полуподвале в одной комнате. Но была, видимо, уверена, что американский народ готов из зависти отравить ее сынишку.

И еще: много лет спустя я слышала, что вся хрущевская смута пошла от того молодежного фестиваля. Хотя Москву крепко-накрепко закрыли: поездов в столицу не пускали. Всех подозрительных (без прописки) выслали, остальных специально проинструктировали. Все равно в дни фестиваля американские парни ходили в обнимку с русскими девушками в Нескучном саду, а русские парни целовались с англичанками в Сокольниках.

…Последняя школа Алика на Ленинском проспекте оказалась самой подлой. Ленинский проспект – новая с иголочки улица, нравы – старые… Сын в этой школе проучился не то два года, не то полтора – там ему дали аттестат зрелости, «путевку в жизнь», как тогда говорили. Такси – «зеленый огонек», передачи на телевидении – «Голубой огонек». «Путевка в жизнь» – в том же приторно-мещанском ряду.

Со школой на Ленинском у меня связано несколько воспоминаний.

Эпизод первый.

Алик в девятом, предпоследнем, классе… Иду на родительское собрание. Поджав губы, классная руководительница, преподаватель биологии, говорит мне:

– А вы не уходите после собрания. Я вашим сыном недовольна. Очень разболтан, плохая успеваемость. Надо побеседовать.

Ошельмовала при всех…

Жду конца собрания. Мучительная процедура: учительница читает отметки вслух. Кого-то хвалит, моего Алика ругает. Вроде все… Но классную руководительницу обступили мамаши и папаши отличников. Я пережидаю в сторонке. Помаленьку счастливые родители отваливают, но еще не все ушли. Какая-то настырная мама требует у учительницы классный журнал: хочет сверить отметки, которые дочь-отличница приносит в дневнике, с отметками в классном журнале. Дневник дети передают родителям на подпись.

– Зачем? – непроизвольно вырывается у меня. – Зачем сверять?

Мамаша возмущена: