Записки Обыкновенной Говорящей Лошади

Видный литературовед Лев Копелев, давний лагерный друг Солженицына, принес рукопись «Щ. 854» А. Твардовскому. Повесть была напечатана почти без интервалов на обеих сторонах страниц в школьной тетради. Тем не менее Твардовский тут же прочел ее и сразу обратился к Хрущеву. И Хрущев дал команду напечатать «Щ. 854», переименованную автором и журналом в «Один день Ивана Денисовича».

Это, так сказать, текст Версии номер 1. Но в том тексте легко угадывался и подтекст. А подтекст был таков: провинциала Солженицына, учителя математики из Рязани, открыл великий просветитель Копелев и отдал его повесть Твардовскому в «Новый мир». А царь-батюшка Никита из каких-то своих хитрожопых соображений повелел рукопись опубликовать. Разумеется, ни сам учитель из Рязани, ни Твардовский, ни Хрущев не ведали, что творят.

В триаде Копелев – Солженицын – Твардовский самая скромная роль отводилась Твардовскому. К сожалению, эту версию тут же подхватили иностранные СМИ, для которых «Один день…» также стал сенсацией.

Я в те годы систематически следила за западногерманской прессой и просто диву давалась, как западногерманские корреспонденты, аккредитованные в Москве, внушили миру, что появление «Одного дня…» обязано чуть ли не одному Копелеву. Увы! Копелевская трактовка живет, по-моему, на Западе до сих пор.

Но и в Москве Версия номер 1 сыграла роковую роль. Солженицын был представлен публике и, условно говоря, писательской «резервации» (писатели держались кучно!) как протеже, как креатура Копелева.

Чем это обернулось в повседневной жизни, видно из книги Б. Сарнова «Солженицын». Писатели отнеслись к Солженицыну с дурацкой фамильярностью.

Приведу только один пример из той же сарновской книги. Совершенно безбашенный Коржавин – у Сарнова он просто «Эмка», – выйдя от Сарнова, «наткнулся» на Солженицына и… – цитирую:

– Александр Исаич! – радостно заорал он. – А я только что вашу поэму читал…

– Что? Как? Где?

– У Сарнова.

Речь шла о поэме «Прусские ночи», за судьбу которой Солженицын особенно волновался. годами прятал. И не без основания. Впоследствии эту поэму власти не раз поминали как ярую антисоветчину.

Каким же образом поэма попала на Аэропортовскую к Сарнову?

Оказывается, Солженицын отдал ее на хранение Копелевым. А жена Льва, Рая, дала почитать поэму сестре Люсе, а сестра Люся – своей приятельнице, а приятельница – Миме, жене Нёмы Гребнева, а Мима – сперва своей лучшей подруге Неле, жене Владика Бахнова, а потом Бену Сарнову, а тот – Эмке Коржавину. Благо и Копелевы, и Мима с Нёмой, и Неля с Владиком, и Бен жили рядышком, в домах писательского кооператива на Аэропортовской.

Все имена уменьшительные: «Мима», «Неля», «Владик», «Нёма», «Бен», «Эмка», «Лева», «Рая» – я выписала из книги Б. Сарнова «Солженицын», равно как и рассказ, так сказать, о «движении» крамольной рукописи.

Не хочется больше говорить на тему «писатели с Аэропорта – Солженицын»… Но, по-моему, очень многих недоразумений и конфликтов, упоминающихся в солженицынской книге «Бодался теленок с дубом», удалось бы избежать, если бы с самого начала писатели проявили немного ума и вкуса! Да и уважения к большому таланту.

Но перехожу к Версии номер 2, видимо, более близкой к истине.

Повесть «Один день…» в редакцию «Нового мира» принес не Копелев, а его жена Рая Орлова. Причина понятна. Копелев был совершенно противопоказан Твардовскому и его сотрудникам, ибо, изображая из себя ходатая за всех «обиженных», лез со своими советами и предложениями туда, где в них не нуждались… Тем паче, если верить Сарнову, только накануне вечером Лев Зиновьевич «поругался» с Твардовским из-за альманаха «Тарусские страницы», к которому, кстати, никакого отношения не имел.

Думаю, «поругался» не то слово, просто Твардовский не пожелал разговаривать с Копелевым.

Итак, в «Новый мир» рукопись «Одного дня…» принесла Раиса Давыдовна Орлова. Но, разумеется, следуя субординации, отдала ее не главному редактору, а заведующей отделом прозы Анне Самойловне Берзер. Берзер была однокурсницей Орловой, но не симпатизировала ей и тем паче не доверяла ее рекомендациям.

Соответственно, авторитетнейший редактор того времени А. С. Берзер, которую вся литературная Москва называла Асей Берзер, положила солженицынскую рукопись в папку с надписью «Самотек».

Самый убийственный вариант.

Если бы никому не ведомый Александр Исаевич принес «Один день…» в журнал сам, эффект был бы тот же… В папку «Самотек» попадали рукописи случайных людей, иногда графоманов. Эти рукописи, как правило, отдавали внештатным рецензентам, которые за скромный гонорар писали отзывы типа: «Уважаемый NN, к сожалению, мы не можем опубликовать ваш роман „Урожай“». Далее шло обоснование сего прискорбного факта. Если автор был безнадежен, рецензент в завуалированной форме рекомендовал ему заняться чем-то более полезным. Если же проявлял хоть малейшие проблески таланта, то ему давались кое-какие советы.