Запретная любовь. Forbidden Love

Федеральная тюрьма строгого режима разительно отличается от обычной американской тюрьмы. Для узников одетых в оранжевые одежды, связь с внешним миром ограничена. Они лишены телевизора, интернета, телефона, прогулок и зрительного контакта с соседями. Переговариваться запрещено. Зато дозволено заказывать книги в тюремной библиотеке. Моя просьба, высказанная надзирателю при заключении в камеру, и позже, когда раздавали еду – позволить позвонить адвокату – осталась безответной. Верный признак того, что законодательство в отношении нерадужных пересмотрено и для них временно приостановлены статьи конституции, гарантирующие гражданские права и свободы. Вспомнилось в связи с этим нашумевшее пятьдесят лет назад уголовное дело Шарон Дэвис, чернокожей активистки за права гетеро, арестованной вместе с её другом в Центральном парке – влюблённые сидели на скамейке перед статуей Свободы и целовались. Несчастные провели в тюрьме без суда и следствия около пятнадцати лет. Потребовалась длительная правозащитная компания, чтобы Верховный Суд пересмотрел их дело и, поскольку суд не состоялся, принял решение об их освобождении. Произошёл редкий случай торжества справедливости: жертвам «правосудия» выплатили компенсацию за моральный ущерб – по пять минимальных зарплат за каждый год, проведенный в заключении. После этого в закон внесли изменения – в течение двадцати четырёх часов арестованному обязаны предъявить обвинение и позволить связь с адвокатом. Теперь же, похоже, этого права мы лишены. А ведь право на досудебную и судебную защиту, как и вычеркнутое из судебной практики понятие «презумпция невинности», является одной из основ прав человека. Что будет с нами? С момента ареста прошло уже как минимум сорок восемь часов. Срок, отведенный законом, превышен вдвое. По собственной инициативе тюремная администрация не станет попирать федеральный закон. Значит, она получила специальные указания.

Вновь послышался звон ключей. Тюремщик остановился перед камерой, пристально посмотрел на меня и гаркнул:

– Тысяча восемьсот второй!

Наконец-то! Я вскочил, безропотно протянул руки, наручники щёлкнули – впервые за время заточения меня вывели из клетки. Дошли до конца коридора, зашли в лифт, надзиратель нажал цифру «1». Лифт пошёл вверх. Значит, камера находится под землей. В день ареста, когда проходила процедура оформления моего прибытия в тюрьму, подавленный, рассеянный и невнимательный, я мало что соображал и плохо ориентировался.

…Следователь, не в пример предыдущему при первом аресте, оставившем о себе недобрую память, оказался приветлив и мил. Удивился, что на меня надели наручники, приказал незамедлительно снять, поинтересовался самочувствием – я воспользовался его добротой и пожаловался на нарушение закона о содержании под стражей на период предварительного заключения. Он сочувственно покачал головой.

– Всё что могу для тебя сделать, на определённых условиях разрешить ежедневную получасовую прогулку.

– Спасибо, но я хочу знать, в чём меня обвиняют.

Следователь не стал повторять чудовищный бред, уныло развёл руки и пояснил.

– Сочувствую от всего сердца. Даже допускаю, что ты невиновен. Но показания свидетелей и видеосъёмка работают против тебя.

Я осмелел, подумав, что следователь действительно мне сочувствует.

– Свидетелям верить нельзя. Это заранее спланированная провокация.

– Ты сможешь это доказать? – следователь ухмыльнулся и печально покачал головой. – Оказывается, ты ещё и наивен.

Его сострадание, деланное или подлинное, придало храбрости.

– По закону о предварительном заключении в течение двадцати четырёх часов мне должны предъявить обвинение. Пошли третьи сутки. Я заявляю протест.

Следователь хмыкнул и подтвердил наихудшие опасения.

– Бесполезно. В штатах Массачусетс и Нью-Йорк на тридцать дней введено военное положение. Действие ряда статей Конституции приостановлено. В Вашингтоне обе палаты Конгресса готовятся принять «Патриотический акт» для активного противодействия секс-терроризму. Спецслужбам, а значит и мне, предоставлены неограниченные полномочия.

Эти обычные, негромко сказанные слова были как взрыв гиперзвуковой бомбы. Они ударили в голову и едва не свалили с ног. На лбу выступили капельки пота: «это конец».

Следователь обождал, пока к подопечному возвратился разум, и заговорил нежным увещевательным голосом, каким мать уговаривает капризного ребёнка принять лекарство.

– Смирись и признай существующие реалии. Против течения вручную плыть невозможно. Силёнок не хватит. – Он сочувственно вздохнул и примирительно предложил: «Желаешь чай? Кофе? – после продолжительной паузы, с полуиронией-полуиздёвкой – пиво холодненькое?»

Я отрицательно покачал головой, но в глубине души согласился, что сопротивление бессмысленно и бесполезно.

Следователь встал, обошёл стол, поставил напротив меня стул, сел, наклонив вперёд корпус – невербальные сигналы свидетельствовали об искренности и доброжелательности собеседника – и, глядя в глаза, доверительно сообщил.