Запретная любовь. Forbidden Love

Я скосил взгляд на Каролину – уставшая, она дремала в соседнем кресле. Никто не отвлекал от безрадостных мыслей и не мешал думать. Николь, Каролина… Мимолётные увлечения не могли вытеснить Лизу. Если бы я не поддался обиде, – подумаешь, стал жертвой рядового адюльтера! – не затеял бы противоестественный для себя переход в другую «религию» с принятием ухаживания Джейкоба, Лиза не погибла бы. Я чувствовал свою вину и душил слёзы, накатывающие на горло. Каролина – средство, чтобы заглушить боль утраты? Сомнительно… Серьёзных отношений быть с ней не может. Эмоциональная полька – лечебный пластырь, временно притупляющий боль. Звучит грубо, но, похоже, и Каролине я потребовался для восстановления душевного равновесия. А Лиза… Несмотря на годы, прожитые совместно, она оставалась загадкой, непредсказуемой в поступках не только для меня, но и для неё самой. В любом имени заложена тайна, известная одному лишь Создателю. Имя – ключ к самоидентификации и ассоциируется с судьбой человека. Загадка, спрятанная Леонардо да Винчи в улыбке Моны Лизы, передалась другой Лизе. Конде. Конде?

«Фамилия Лизы – производная от Джоконды? – Я вздрогнул, открыл глаза, и отогнал нечаянно пришедшую мысль. – Чур! Чур! Никакой мистики! Это созвучие, случайное совпадение, которое необходимо забыть! Достаточно того, что она однофамилица Конде, герцогов королевской крови!»

Шальная мысль о герцогах Конде, родственниках Бурбонов, в старину правящих французским королевством, ударила в голову: «Не отсюда ли во многих деяниях Лизы, черты, присущие герцогам Конде, – быстрота замысла и королевское сумасбродство? Хватит! – сердито оборвал себя. – Так договоримся до абсурда, что Франческо дель Джоконде, на самом деле Франческо Джо Конде. И тогда становится очевидным, почему Леонардо да Винчи не оставил портрет заказчику, а вывез картину во Францию и подарил французскому королю. Тайна Лизы в её происхождении, она один из потомков герцогов Конде, и родственными узами связана с её флорентийской ветвью. Хватит! – Я заскрежетал зубами, отгоняя, прочь безумные мысли. – Чушь! Забыли!»

– Остановись, сукин сын! – Не сдержавшись, выругался вслух, испуганно прикрыл ладошкой рот и быстро глянул на Каролину. Она не расслышала грубого выкрика, спала, как убитая. Пассажиры автобуса, дремавшие в своих креслах, тоже ничего не услышали.

Я глубоко вздохнул, откинул голову на спинку сиденья, закрыл глаза, и, овладев собой, стал подтрунивать над нелепой мыслью о родстве Лизы с герцогами Конде, и о смутной их связи с картиной великого флорентинца. «Вспомни, Роберт, как однажды ты смеялся над вопросом колумбийского студента: „Не являетесь ли вы дальним родственником Габриеля Маркеса“. – Подавив смех, я пояснил колумбийцу, недоумевавшему, что смешного в его вопросе: „У нас разные фамилии. Он – Маркес, а я – Маркус“. – Колумбиец пожал плечами: „Это ничего не значит – неточный перевод. У вас с Габриелем Маркесом портретное сходство“».

Предаваясь забавному воспоминанию, я не заметил, как меня убаюкало, и почти до самой французско-бельгийской границы продремал в кресле, ненадолго пробуждаясь, но, не желая быть вовлечённым в разговор с Каролиной, проснувшейся и готовой к долгим беседам, прикрывал глаза, делая вид, что сплю. На границе вынужденно прекратил притворяться спящим и вышел из автобуса для таможенного досмотра. Каролина, молчавшая всю дорогу и накопившая сил для новых рассказов, тотчас же сообщила, что в автобусе меня укачало, и всю дорогу я спал.

– Сон – аккумулятор здоровья, – слабо огрызнулся и прикрыл глаза.

Около одиннадцати вечера автобус прибыл в Амстердам. Тепло распрощались, договорившись созвониться вечером следующего дня. Каролина поехала к себе – утром её ожидала работа с новым клиентом, а я вернулся на Рембрандтплейн и, не распаковывая дорожную сумку, грохнулся на диван. Усталость и нервные потрясения, в прямом смысле свалили с ног. Будто не проспал почти всю дорогу в автобусе.

Посреди ночи оглушительный телефонный звонок прервал сон. С раздражением откликнулся: «Алло».

– Здравствуй, – услышав голос, похожий на Лизин, вздрогнул: «Наваждение?»

– От-ткуда т-ты звонишь, – с испуга начал заикаться, не доверяя ушам. Померещилось? Продолжение ночных сновидений?

– Из Нью-Йорка, – повисла напряжённая пауза. Сердце сжалось. Это не сон, не розыгрыш, не мистификация. Спокойный голос тихо спросил: «У нас восемь часов вечера, а у вас?»

– Два ночи, – скосил я взгляд на часы. – Т-ты жива?

Вместо ответа услышал тихое всхлипывание, не выдержал и закричал:

– Лиза! Почему ты молчишь? Лиза!

Молчание до предела наэлектризовало воздух. Когда пауза стала невыносимой, еле слышно прозвучали знакомые нотки:

– Я так рада. Услышала, наконец, твой голос.

Ошибиться нельзя, голос принадлежал Лизе. Но она же погибла, сопротивлялся червь сомнения. Неужели рассудок помутился, и я слышу несуществующие голоса?!

– Лиза?! Лизочка!

Всхлипывание и невнятные звуки были легко узнаваемы и перешли в рыдания.