Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Пьеса была запрещена, и постановка не осуществилась – так она оказалась первой в ряду моих пьес со сходной судьбой. Я плохо помню ее содержание – это понятно, прошло полвека, зато отлично помню ту песенку, которую пел главный герой:

– По Дерибасовской улице / Дождик весенний сечет, / Парень стоит и волнуется, / Час свою девушку ждет. / И стоит он, и белый свет / Проклинает и презирает. / А девушки нет, а девушки нет, / А парень страдает, а парень страдает…

И минуло несколько десятилетий, – ранней весной очутился я в Ялте – приехал потрудиться над пьесой. Однажды мой сосед по столу посоветовал мне сходить в маленький ресторанчик «Южный», где, по его словам, оркестранты играют всякие песенки с перчиком, таких больше нигде не услышишь, особым же успехом там пользуется их главный шлягер «По Дерибасовской».

Неужто та самая? Нет, невозможно. И все-таки я не удержался. Вечером примостился за столиком в крохотном и уютном зале. На небольшой полукруглой эстраде вовсю старались бывалые лабухи, изрядно потрепанные судьбой.

Как видно, я пропустил «Дерибасовскую», вечер уже катился к финишу, а песенка так и не прозвучала.

Я встал и направился к музыкантам.

– Отцы, сыграйте мне «Дерибасовскую».

Скрипач ухмыльнулся:

– Шикарная вещь. Этот заказ вам станет в копеечку.

– Ладно, – сказал я, – не нахваливайте. Я ее знаю, мои слова.

Скрипач еще более оживился:

– Тогда она вам обойдется втрое.

Я только покачал головой. Хороший урок – не надо хвастать.

– Валяйте. Где наша не пропадала!

И старый скрипач взмахнул смычком, облезлый певец подошел к микрофону, и музыка Котика Певзнера выпорхнула, и зазвучал нехитрый мой текст:

– По Дерибасовской улице / Дождик весенний сечет…

…Бог ты мой, будто я вновь на родине, под этим густым бакинским небом, у древнего мазутного Каспия.

– Парень стоит и волнуется, / Час свою девушку ждет…

…Где они, давние перекрестки, где мы томились и ждали счастья? Ждали и час, и год, и два, ждали его всю быструю жизнь, видно, уж нам его не дождаться.

– И стоит он, и белый свет / Проклинает и презирает, / А девушки нет, а девушки нет, / А парень страдает, страдает, страдает…

Репортер Н. Это подчеркивание мужественности, это чисто женственное томление от запаха кожи и кирзы, этот неврастенический культ силы – все неопровержимо свидетельствует о глубочайшей неполноценности.

Вы полагаете, страшней всего закон кулака, закон войны, закон джунглей, закон бесправия? Страшнее всего закон больших чисел. «Ну и наводнение в Бангладеш! Не то двести, не то триста тысяч погибших». В самом деле, какая разница – двести тысяч или триста тысяч! Мы уже не вдаемся в подробности. Сто тысяч надежд, двести тысяч судеб, триста тысяч миров – все нивелировано. Так будет вечно, пока закон о неприкосновенности человеческой жизни, ее значении и назначении, не станет нашим главным законом.

Переименование. Вместо «Старая площадь» – «Устаревшая площадь».