Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Солнце заглядывало в нашу комнату, где стоял длинный стол под абажуром. Из соседнего дома мерно текла влажная патефонная музыка, в голове моей был сладкий сумбур, не под силу было в нем разобраться. Все, казалось, было смешано разом – и Аверченко, и бакинский закат, и свидание на Приморском бульваре, предстоявшее мне и – самое главное – то, чего я не мог бы определить, нет, не внятная мысль и не предчувствие, а какое-то смутное ощущение пограничья, рубежа, перекрестка – что-то кончилось, что-то ушло – и навек.

Но тревожного волнения не было. Нет, в душе моей, с детства нетерпеливой, неспокойной, желающей перемен, была странная, ей вовсе несвойственная, радостная умиротворенность. Я вдруг понял отчетливо: это число, этот день 13 июня я запомню на весь мне отпущенный срок. Ну а в том, что этот срок будет долгим, я ни мгновения не сомневался.

Европа была пленена и распята, в стране шла глухая темная жизнь, темный опасный коловорот – но все это было так далеко, вне меня, а реально существовали лишь бронзовый июньский закат, море в нескольких кварталах от дома, горластые улицы и мелодия, плывшая из соседних окон. Война началась декаду спустя.

Прошло уже больше чем полстолетия, и вновь этот день, но где он, тот мир, тот дом, тот предвечерний час? Девочка, встречи с которой я ждал, – в Австралии, надо ж куда занесло. Впрочем, жива ли она – неизвестно. Все, кого я знал и любил, умерли, растворились, растаяли, да я и сам на себя не похож – переменились и плоть и дух, stoff und Geist, как учили в школе, все вещество мое переменилось. Окрепла и оформилась правда, которая открылась Аверченке в далеком семнадцатом году, – то ощущение одинокости. Как воздух, как свет, прошла моя жизнь. Но этот день – почему он остался? Недаром же выбрала его память?

Отчего я начал с драматургии? Дело было и в темпераменте, и в жажде встречи с аудиторией, но, главным образом, в неприспособленности к повседневной регулярной работе, которой потребовала бы проза. Я часа не мог усидеть на месте. Как не склониться к драматургии? Она позволяет долгие месяцы вести относительно свободную жизнь. Прогуливаешься, смотришь на звезды и размышляешь в свое удовольствие. Время от времени что-то черкнешь. Безделье, освященное целью. Приходит, правда, и час родов – садишься за стол и за две недели, за месяц записываешь пьесу. С прозой такая игра невозможна. Тут каждый день бредешь на Голгофу.

Вот, наконец, и срок настал – явился мой граф Алексей Константинович.

Какое родное существо! – даже и самому удивительно.

Ничто так не отдаляет цели, как стремительность движения к ней.

Бедный Антонио Грамши говорил о пессимизме раздумий и оптимизме действий. Еще бы! Что ему еще оставалось? Надо слепо и безоглядно действовать, чтобы не думать о тех богах, которым он привык поклоняться. Его учитель Владимир Ильич выразил аналогичную мысль проще, но зато откровенней: ввяжемся в драку, а там посмотрим.

Нет более фанатичных догматиков, чем наши несчастные старики. Впрочем, их тоже можно понять. Знамя поднимают тогда, когда ничего больше не поднимается.

Надо хотеть. Qui veut – peut.