Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Сколь ни печально об этом думать, но в исторической перспективе у этой геббельсовской посылки шансов на успех много больше, чем у Даля, Гейне или Тувима. Тем более чем у Демокрита, который пытался нам объяснить, что «для хорошей души весь мир – отечество», нацизм вечен, ибо провинциален. Ибо он выражает стойкие свойства нашей несовершенной породы – ее ненависть к знанию и сомнению, ее потребность в сакральном идоле, ее незатейливый романтизм, пламенную приверженность к мифам. В сущности, ее ксенофобия – яростный протест мифологии против рационального сознания, протест отчуждения от реальности против возвращения к ней.

Но это все тонкие материи. Есть объяснения и попроще. Следует вспомнить про ущемленность, завистливость, предрасположенность к стадности, неприятие любой суверенности. Победивший фашизм, как и коммунизм, приходит с формулой: «Время личного счастья кончилось». Помню, найдя ее у Феста, я был сокрушен ее справедливостью. Личное счастье является вызовом тоталитарному режиму, фрондерством, недопустимой крамолой, можно сказать, подрывной деятельностью. Точно так же, как личные убеждения, в которых все эти «отдельные» люди тоже находят личное счастье. Что уж говорить о народе, охраняющем особый склад мышления? Немногие услышали Горького, назвавшего расовую вражду «вонючим чувством» и посоветовавшего, чтобы избавиться от нее, тщательней мыться, «с мылом, с мочалкой», – такое мыло не появилось.

Кто вспомнит книгу Леонида Андреева против антисемитской проказы, обнародованную в 1915-м, – речь о книге «Последняя ступень». Сдается, на этой последней ступени протопчемся мы до последнего дня нашей обреченной планеты. «Не свой рожден затравленным», – писала Цветаева. Невесело прожить чужаком.

Эволюция популярных жанров – постановление, резолюция, донос, сенсация, опровержение, эксклюзивное интервью.

Первым, кто счел возможным нас вывести из изоляции и принять постреволюционную Русь в лоно гостеприимной Европы, был Муссолини – он объявил, что «большевизм переродился в славянский фашизм».

Все-таки нет ничего омерзительней, нежели дикторские голоса из кинофильмов прошлых лет. Вся ложь, вся низость и грязь эпохи – в их барабанном оптимизме, в хорошо темперированном пафосе, в безукоризненной артикуляции.

Интерлюдия

По прихотливому выбору памяти со мной навсегда остался тот день – 13 июня 1941 года. Смуглый мальчишка на диване над чудом доставшимся комплектом аверченковского «Сатирикона» за 1917-й.

Шесть часов вечера. После оранжевого раскаленного бакинского дня зажегся томительный южный закат. Но в комнате было совсем светло, и я читал без всяких усилий. Фельетоны Аверченко были полны послефевральской эйфории, манифест Николая об отречении он сопроводил резолюцией: «Прочел с удовольствием», но от номера к номеру крепла антиплебейская нота. В особенности запомнилось мне его возмущенное обращение к какому-то горлопану на митинге: «Ты знаешь, в чем разница между нами? Я умнее тебя. Ничего больше. Но с этим тебе никогда не справиться».

Впрочем, предстоявший мне вечер мешал серьезно сосредоточиться на Аверченко, на его фельетонах, на его судьбе, мне уже известной, но неведомой ему самому в тот первый – пьянящий – год революции. Ничего он не знал о конце Петербурга, о побеге из любимого города сначала в хлебную Малороссию, а потом в Константинополь и Прагу. Разделяло нас двадцать четыре года.