Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Человечество навеки отравлено дурманом и ядом иерархии. Поэтому гибель царской семьи – национальная трагедия, а гибель миллионов семей – национальная статистика.

Гуманистическая позиция не обязательно демократическая. Вторая часто враждебна первой.

Чуть прищурясь, она его изучала цепким взглядом провинциалки. Всем, кроме него, было видно: она здесь, чтоб не упустить своего и поскорей прихватить чужое. Но он лишь видел, теряя голову, как загадочно она улыбается, и слушал, как она бойко поет нежнейшие мелодичные песенки. А как она спрашивала: вы меня не боитесь? Сладкий омут! Не женщина, а сон технократа.

Когда-то Врубель определил счастливое состояние творчества как «натиск восторга». Еще более лично я воспринял слова Кокто. Никто не сумел так польстить, так ободрить, как он, да будет земля ему пухом! Вот что он обронил однажды: «Писательство – это любовный акт, и если это не так, то это лишь писанина». Всякий раз, испытывая за столом острое чувственное наслаждение, я утешаюсь сладкой надеждой, что это не просто писанина.

Самое верное название для книги, которую я пишу, не «Авансцена», не «Мемуарный роман» и не «Записки драматурга», самое точное – «Аз многогрешный». В таком сочетании – нужная трезвость. Обильно представленное «я» обилием грехов приземляется.

В литературе трудятся рядом землекопы и пиротехники.

Тема бесстыдства, вернее сказать, его правомерность и оправданность сильно занимала Ахматову – реакция ее темперамента на царскосельские табу. В юности – беспутство греха («Все мы грешники здесь, блудницы»), в зрелости – бесстыдство творчества. Она сказала однажды Лидии Гинзбург: «Стихи должны быть бесстыдными». Эта могучая мысль ее никогда не оставляла. Впоследствии появились строки: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда». Не ведая стыда – вот что важно! Важней даже, чем «из какого сора». Быть Ахматовой любое мгновенье с ее-то страстями – нелегкий труд! Мраморный лик, который скрывает «угрюмый, тусклый огнь желанья», видимо, давался непросто. Но, слава Богу, стихам дозволено то, что запрещено королеве.

Укрощение мысли посредством записи, поименование чувств, стремление ограничить пространство, попытка унять, придержать время и все трофеи – одни лишь догадки – вот оно, мое иллюзорное, мое безнадежное ремесло.

Спор двух писателей на больную тему. Один из них раздраженно вздыхает: «Неужели же мы не поймем друг друга? Ведь вы же русский человек!» Его собеседник грустно кивает: «Разумеется. Но вы подчеркиваете первое слово, я же, наоборот, второе».

Мне вспомнился сей диалог в наши дни, когда так горячо обсуждают письмо полтысячи математиков из Штатов, и не только из них, в котором они клеймят Шафаревича за зоологический пафос. Поистине ужасный финал когда-то столь ярко начавшейся жизни. Но стоит ли писать эти письма? Создатель жупела «малый народ» дожил до драматических дней – ибо как раз его соплеменники стали нынче этническим меньшинством. Ни злое дело, ни злое слово не остаются неотмщенными. Вот только возмездие не по адресу. В новых странах гонимы русские люди, а вовсе не их самозваный радетель. Именно они оказались по беспощадной воле истории тем самым злокозненным «малым народом», чье место было, казалось, навеки закреплено за другой диаспорой. И вот им приходится бежать с насиженных мест, из родных домов, бросая добро, в бездомную жизнь, спасаясь от нежданно-негаданно обрушившейся на них второсортности, от тех унижений, к которым привык столь ненавидимый их защитником, всегда виноватый малый народ. Во все времена несчастные люди платят за бред своих идеологов.

По какому сатанинскому замыслу и странному Божьему попустительству прилепилась к нам эта дурная болезнь, почему этот сифилис сознания поразил нашу бедную популяцию? Когда-то Владимир Иванович Даль, создатель нашего словаря, потомок датчанки, шведа, польки и француженки-гугенотки сказал: «Ни прозванье, ни вероисповеданье, ни самая кровь не делают человека принадлежащим той или иной народности… Кто на каком языке думает, тот к тому народу и принадлежит». Адептам этнической чистоты читать такое, должно быть, обидно – слова эти постарались забыть.

Столь же легко забыли и то, что русская народная песня «Там, вдали за рекой» имеет автора – ее написал эстонец Кооль, подобно тому как «Лорелей», немецкая народная песня, была рождена евреем Гейне. В нашем веке ревнителей польского слова мучило, что Юлиан Тувим стал украшением польской поэзии. Сам Тувим так об этом сказал: «Кровь, что течет в моих жилах, – польская, кровь, что течет из жил, – еврейская».

Любителей «жилы отворить» было, как известно, немало. Герой романа Йозефа Геббельса, малый по имели Михаэль, заявил с подкупающей откровенностью: «Чуждый сброд должен оставить в покое немецкое искусство. Судьба германского искусства – это уж наша, истинных немцев, забота».