Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

В который уж раз возвращаешься к магии фонетического воздействия. В истории донжуанизма помянуты, как известно, два имени – Дон Жуан ди Тенорио и Дон Жуан ди Маранья. Странно, но их воспринимаешь как два противоположных характера. В Тенорио звучит нечто коварное, чуть женственное (недаром же теноры весьма опасные обольстители), а Маранья – настоящий мужчина, душа нараспашку, идет напролом, он простодушен, беспечен, легок, возможно даже – со склонностью к рифме (на дне подсознания – маранье бумаги). Ди Тенорио – потребность в победах, ди Маранья – потребность в любви.

Интеллигенты, стремившиеся к власти, сделали ставку на плебейство, и в 1917-м им казалось, что ставка эта беспроигрышна. Расчетливые народолюбцы не понимали, что сами себе вынесли смертный приговор.

Лихачев считает, что место России определяет не противостояние Запада и Востока, а противостояние Севера и Юга. Такой климатическо-географический взгляд на историю нашей страны, во всяком случае, более поэтичен, чем взгляд замешенного на мрачной мистике изоляционизма, взгляд исподлобья. Север и Юг – это не столько христианство с языческой первоосновой, насторожившееся перед исламом и исторически озабоченное украинской тягою к католичеству, сколько извечная борьба темпераментов, небезопасная, но естественная. Восток и Запад – это минувшее, отгораживающее себя от будущего, это борьба не стихий, но времен. Восток, отталкивающий Запад, – это попытка застыть в истории. Стало быть, тут нет перспективы.

В длинной очереди привлекали внимание две особи слабейшего пола. Девица такой лирической трепетности, что представить себе ее за обедом выглядело почти кощунством, и дама столь королевского облика, что было страшно ее спросить: вы последняя? Я – за вами?

Безошибочные приметы старости. Скрывается верхняя губа, точно медленно погружается в воду, точно всасывается болотом. И этот предательский мелкий шажок!

Люди – создания своеобразные. Чтоб заслужить их благосклонность, мало не делать их несчастными – нужно самому быть несчастным.

Несть числа комитетам, ассоциациям, фондам, советам, союзам, движениям, объединениям, организациям. Роятся бесчисленные институты – прогнозов, диагнозов и гипотез, макрополитики, стратегии, проблем переходного периода, без усилий я насчитал два десятка. Выяснилось, что демократия – это, прежде всего, писанина: бумаги, документы, инструкции, тысячи подзаконных актов. Ничуть не меньшая, если не более страстная, чем у повергнутой тирании, потребность в бюрократических формах. Откуда все же берутся средства на возведение этих твердынь при вечных жалобах на безденежье? Дайте ответ. Не дают ответа.

Помимо действительно выдающихся органов чувств – осязания, зрения, обоняния, слуха – Владимир Владимирович Набоков – пример великолепной дотошности. Он ничего не упускает. Осмысляет или поэтизирует едва ли не всякую частицу быта, попавшуюся ему на пути: пуговицу, карандаш, клопа. Расщепляет минуту на мгновения, пытаясь прожить любое из них. Называет каждое ощущение, самое смутное и расплывчатое. Под его пером все хаотическое ухитряется обрести свою форму. Непрерывная вербализация жизни, ее лирическая инвентаризация. Описывать – способ жить и дышать.

И какая энергия проникновения! «Смирным играм мы предпочитаем потные…» – слово «потные» в этом контексте вызывает у меня дрожь восторга.

Ученые тоже ведь экспонаты, ничуть не менее примечательные, чем те, которые они изучают. Вот вам еще одно чисто научное новооткрытое понятие – «непредумышленный геноцид». Самое жгучее слово века леденеет от первого же прикосновения академического эпитета.

В книге четырнадцатого столетия, написанной двумя инквизиторами, монахами Институторисом и Сарторисом, исследуется договор, заключенный Господом с Дьяволом. При определенных обстоятельствах он попустительствует Сатане. Размеры этого попустительства и устанавливаются в договоре. Понятно, что либерализм Бога вызван разумными соображениями, его неистовые ревнители – люди достаточно трезво мыслящие. Столь неестественное сочетание привычного «верую, ибо абсурдно» с верой, умеющей быть полезной, ясной, понятной и аргументированной, в сущности, лишний раз подчеркивает ее политическую наполненность. Только в политике абсурд органически совмещен с прагматизмом.

Устойчивость сталинского истеблишмента не нужно объяснять только страхом. Важнее понять и социальный и психологический феномен людей, находивших удовлетворение в ощущении себя частью режима. Чувствовать себя принадлежностью этой несокрушимой машины – тут было свое очарование. Ах, если бы не чрезмерность репрессий! Так они и не сумели понять, что эта чрезмерность была условием безотказного действия всей конструкции.

Японский премьер Кайфу – миниатюрный, хрупкий, с кукольным лицом фарфорового мальчика. На его фотографию смотришь, как на гравюру.