Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Поиски ритма им овладели точно мания, точно болезнь. Он искал его не только в строке, не только в расположении слов, он хотел его обнаружить в жизни, в клочках разговоров и восклицаний, в чередовании настроений, в страсти, даже в проявленьях стихий. Он словно хотел упорядочить хаос, который был в нем и вокруг него.

Стоит ли сетовать на судьбу? При всей своей неспособности к жизни я все еще дышу и пишу.

(С достоинством): «Мы – поддержанные люди, очень сдержанные люди».

В «Римской комедии» (сиречь в «Дионе») история была живописным плащом, драпирующим сегодняшний мир, но в «Декабристах» – наоборот, настоящее повернуто к прошлому.

Какая самостоятельная творческая сила в движении пишущей руки!

Чернышевский сидит в крепости, и в это же время, в марте 863-го, в «Современнике» печатается «Что делать?». Можно ли было вообразить что-нибудь сходное век спустя в России? (К вопросу о прогрессе.)

Телереклама. Юная дамочка смеется на фоне пирамиды. Голос диктора: «Пирамиды рушатся, государства уходят, но есть вечные ценности – Инкомбанк». Наконец-то с нами не шутят относительно вечных ценностей. (Позднейший комментарий: И эта пирамида обрушилась. Ушла последняя «вечная ценность».)

Время, когда каждая сволочь мелет о своем христианстве.

Белокурая депутатка с трибуны: «Наши матеря на нас смотрят!» Безграмотная белокурая бестия.

Об участнике августовского путча вице-президенте Янаеве написали, что в минуты ареста он был беспробудно, мертвецки пьян. Спал, и его пришлось растолкать. Журналист убежден, что эта деталь окончательно сокрушает образ, так сказать, добивает Янаева. А между тем в том репортаже она единственная способна вызвать некое смутное сочувствие. Самую острую антипатию Янаев внушал, когда был трезв. Самодовольный карьерист, выращенный в советском бульоне, в номенклатурном инкубаторе партии. Предложенный в вице-президенты, он на вопрос о своем здоровье, осклабившись, бросил: «Жена довольна», явно гордясь своими статями. Потом, собрав свои голоса, небрежно, из ложи, махнул рукой – был склонен к театральным эффектам.

Был он, как говорят, и пьяницей, но в тот раз, видимо, нахлестался отнюдь не из тяги своей к алкоголю. Он захотел заслониться хмелем, беспамятством, спасительным сном от приближающейся судьбы. Напился, поняв, что все пропало, напился от ужаса и отчаянья, от трезвого, ледяного сознания, что жизнь кончена, все позади.

Пять пьес способны создать театр. Больше для этого и не надо. Хотелось бы однажды поверить, из четырех своих десятков я выберу пять стоящих пьес. Сомнительно, однако возможно. Но Чехов пишет всего пять пьес, и вместе они создают нечто целостное, новую качественно величину, образуют, соединившись, театр. Общая мысль, общая страсть, единая тема, найденный звук. Наше дело – идти путем проб и ошибок, чтоб вычленить под конец нечто путное.

Ах, если б моему Алексею Константиновичу характер, хотя бы как у Дружинина, здоровье, хотя бы как у Григоровича – что за славная была бы судьба! Правда, тогда бы он был другим – не моим Алексеем Константиновичем!

Все были изрядно изумлены, некоторые даже шокированы тем, что в исторический август, когда пала Бастилия на Старой площади, Солженицын предпочел промолчать. Сбывается давняя мечта, достигнута цель его борьбы, а он не разомкнет своих уст. Непостижимо? Нет, все понятно. Человек этот не может петь в хоре, не может испытывать общий восторг, не может себе такое позволить, он должен один и в тишине произнести свое веское слово. Шекспир сказал о Кориолане: «…он любит свой народ, но спать в одной постели с ним не станет». Меж тем в откровенности этой манеры прорисовывалось и его простодушие. Странное дело, всегда мне казалось: простодушие – главное его качество. И убежденность в своем мессианстве, и уверенность в полководческом даре. Его «Бодался теленок с дубом», в сущности, апофеоз простодушия, в этом и обаяние книги. Образ теленка тут не случаен. Простодушно считал себя стратегом («… пора было отводить батальоны»). Господи! Какой он стратег? Он потому и победил, что не соразмерял своих сил. Стратеги выигрывают сражения, но ту войну одиночки с державой способен был выдержать и выиграть лишь человек прямого движения.

Старых людей то и дело спрашивают: ну как вы могли быть такими слепцами? Да очень просто, вам неизвестно, что яд коллективизма был сладок. Мы, мы! Мы вместе необоримы, все можем, лишь дайте нам «марш и лозунг»! На этой дряхлеющей земле мы самые сильные и молодые.

А ведь действительно были молоды, и было солнце, и красное лето, и ощущение: все впереди! – и все это органично вмещалось в общую радость нерасторжимости, в осуществившуюся мечту – думать и чувствовать одинаково. Никто не хотел быть отщепенцем.