Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

К празднику семидесятилетия Театр Вахтангова решил возродить свой символ, вахтанговскую «Чайку», свою покровительницу «Турандот». Это само по себе понятно, но был еще и тонкий намек – виделась некая новая связь между обоими спектаклями – тем, давним, и нынешним, юбилейным. И правда, так ли уж мало общего? Вновь за стенами уютного зала со свистом, надсадно дышит Москва, гудит Арбат, притворяющийся Монмартром, вновь нищенство, сквозняк по стране, и горяча еще, не застыла, только что пролитая кровь.

И как же всем тем, кто сюда явился, не отозваться на первый же звук волшебной мелодии Сизова и не войти с превеликой охотой в изящный незатейливый вымысел, легкий, как кружевная накидка? Туда, где Калаф, рискуя всем, разгадывает загадки любимой?

Но эта напрашивающаяся параллель между обеими премьерами была не менее иллюзорной, чем миф о фаустовском преображеньи.

Прежде всего, иным был зал. Тот, семь десятилетий назад, в еще не перестроенном здании, заполнен был другими людьми. Они уцелели после двух войн, уже привыкли к пляске над бездной, привыкли и к своей нищете, несли ее на своих плечах, словно дырявый плащ поэта, с веселой гордостью, с неким вызовом. Бедность была свободой и равенством и, кроме этого, знаком надбытности. Люди эти в своем большинстве были молоды, жарки, хотели любить, хотели творить и добиваться. Воздух был напоен надеждой, а победившая революция – романтическим очарованием. Все начиналось, и все приблизилось – «иная жизнь и берег дальний».

Теперь, в ноябре 91-го, то был иной, непохожий зал. Что называется, «вся Москва» – то есть, наоборот, процеженный, устойчивый конгломерат людей, которые по нигде не записанному, но существующему распорядку, обычно представляют столицу в такие торжественные даты – вся функционерская рать, пресса – редакторы и журналисты, театрально-литературная публика, сходящаяся на трубный зов. В ложе сидел президент с семьей, как бы подчеркивая своим присутствием, что вахтанговский юбилей есть событие государственное, во всяком случае, официальное.

Четыре часа шло представление. Не мудрено – оба антракта заняли каждый по сорок минут. Но эти антракты и были тем зрелищем, тем пышным и подлинно важным действом, для которого сошлись эти люди – старая фьяба старого Гоцци вряд ли действительно их волновала.