Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

«Друзья и годы» пользовались успехом (и пьеса, и фильм, снятый по пьесе), но расположенные ко мне люди считали Платова сочиненной фигурой. Я очень их хорошо понимал, но дело обстояло сложнее. Он был и впрямь сочиненной фигурой, но сочинило его наше общество, наше время, предвоенный мираж. Подобных Платовых с их простодушием, с их сокрушительной слепотой знал я немало – на нашу беду были они вполне бескорыстны, отличались завидною убежденностью и сделали все, чтоб укрепить и сцементировать систему. Те из них, кто ушел в мир иной еще до общего пробуждения, поистине счастливые люди. Те же, кто дожил до наших дней, – потенциальные самоубийцы. Я чувствовал этого простака. Не зря появилась скромная реплика, он говорит о своей жене: «Собрались как-то компанией – пела весь вечер… отлично время провели». Этот его счастливый вздох был для меня камертоном роли. «Отлично время провели…» Господи, что за собачья жизнь! Это застолье среди сослуживцев, доброе настроенье жены, ее оживленность и ее пение – всего этого ему хватило, чтоб вспоминать как о светлом празднике, поныне делающем счастливым. Когда человеку нужно так мало, взять от него так много – несложно.

Разных людей объединяет пафос деструкции и агрессии, а не создание морального климата. Тот из нас, кто способен жить наедине с самим собою, и тот, кто зависит от толпы (скажем легче, – зависим от общения), – это полярные натуры, их трудно представить в одном ряду, может быть, только под огнем. Вот почему настолько условна объединительная сила религии. С какой неохотой, с какой опаской принимают церковные иерархи экуменическую идею и с каким фанатическим рвением вдохновляют религиозные споры, даже религиозные войны.

Время компьютеризации чувств.

Возражение оппортуниста – такое нежное и осторожное, что больше смахивает на присягу, на объяснение в любви.

У Солженицына в его «Бодавшемся с дубом теленке» – свой явственно различимый звук. Он словно каждый миг огрызается. (А сами-то? А вы-то? А меня – можно?) Интонация, которая вдруг становится едва ли не главным элементом поэтики.

Президенты республик, советов, фондов, президенты ассоциаций – скоро в этой воспрявшей России президентов будет больше, чем граждан.

Очень редкое слово «окраить» ничем не хуже привычного «ограничить». Во всяком случае, звучит свежее.

Как драматически сложились мои отношения с режиссерами, которых я искренне любил! Лобанов поставил одну мою пьесу, потерял из-за нее театр и умер. Товстоногов тоже поставил одну – она была ему запрещена, меж тем это был его лучший спектакль. Смерть Рубена Симонова я сильно приблизил. Смерть Завадского – тоже, он изнемог, сражаясь за «Царскую охоту». Эфрос и Ефремов меня ставили дважды, первому обе работы закрыли, второй их выпустил с адскими муками – и тот и другой в глубине души не любили того, что я пишу. Только с двумя мне посчастливилось – оба живы и на меня не в обиде: Борис Львов-Анохин и Владимир Андреев.

Вечный спор между западниками и славянофилами был выигран в 1917-м западниками? Ошибаетесь, господа. Западники победили весной (февральско-мартовская революция), тогда и Ленин казался швейцарцем, но в ноябре того же года вновь взяли верх все те же адепты «особого пути России», сторонники общинных начал.

Кони писал о дисциплинированности ретроградов и разобщенности либералов. Но это ведь так легко объяснимо! Первые в большинстве безлики, собственная особость отсутствует, поэтому сбиваются в стаю и существуют по ее правилам. Вторые более индивидуальны, от этого каждый сам по себе. Зато от страстей своих крайне зависимы. Ничуть не меньше, чем ретрограды зависят от устава казармы.

Читатель бесстрастный, читатель пристрастный и читатель подобострастный. (Последний и создает репутацию.)

Любимое слово подонков – нравственность.

Осанист, народен, достойно глуп. Из тех, кто дает не отпор, а отлуп.

«Это чудесный дурак», – пишет Чуковский об Алексее Николаевиче Толстом. Не в первый раз я сталкиваюсь с такой характеристикой автора «Петра Первого». Талант и ум часто живут сепаратно. Их соединение – предвестие гениальности. Впрочем, Толстой так любил эту жизнь – чтобы сберечь ее, мог поактерствовать.

То была странная империя. Колонией была вся страна, а метрополией – Старая площадь.

В мае 1968-го славный Вахтанговский театр и примкнувший к нему автор сих строк пересекли государственную границу Союза Советских Социалистических Республик.

Начало, как видите, весьма торжественное. Дело в том, что художественный организм (сиречь вахтанговский коллектив) собрался в гастрольную поездку – показать свое признанное искусство в Австрии, Швейцарии, Франции.

Автор сих строк принимал участие в поездке в качестве автора пьесы. Гастрольная афиша театра, наряду с «Турандот» и «Живым трупом», включала «Варшавскую мелодию».

И вот, вахтанговцы, приручив венских зрителей, перебрались на землю Гельвеции, где уже более полувека никто не видел русских артистов, и пожали заслуженные лавры. Сперва – в Женеве, потом – в Лозанне и, наконец, под занавес – в Цюрихе.