Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

«О, если б тогда он был радикален!» Да кто ж бы позволил? Не только соратники – весь беспощадный левиафан, который зовут то страной, то народом, стерпевший паранойю тирана, тут встал бы в нерассуждающей ненависти, оберегая свой образ жизни. Истина, сколь это ни печально, в том, что решительны мы от отчаянья, но никогда – от оценки реальности и уж тем более – от предвиденья. Мы соглашаемся на прыжок, только когда перед нами – пропасть.

Он улыбался, но эта улыбка, вдруг приручившая иноземцев, сегодня уже не могла укрыть точившего его напряжения. Наутро ему предстояла попытка спасти хотя бы конфедерацию, которая столько лет нависала угрозой, жупелом, эшафотом и оказалась последней возможностью. Не столь это редкий поворот в почти мистическом ходе истории – то, что виделось поражением, оборачивается единственным шансом.

Он изредка смотрел на жену и, может быть, мне это только чудилось, но взгляд его был тревожно-грустен. Она казалась смертельно уставшей – так можно устать от вечной обязанности быть сдержанной, терпеливой, приветливой, от этой проклятой необходимости хранить подчеркнутое спокойствие, от всей ритуальной, расписанной жизни – однажды человек устает.

Меж тем друг друга сменяли ораторы, сквозь гул разговоров и звон посуды невнятно доносились слова, произнесенные многократно. Вечер стремительно угасал. Люди вокруг еще пытались насильственно в себе поддержать шипучее легкое возбуждение, но это худо им удавалось, оно уже выдохлось, как шампанское, перебродившее в их фужерах, и начисто утратило вкус. Зато отчетливей и ощутимей клубилась неясная тревога, будто на стенах, как встарь, проступали неумолимые письмена: взвешено, сочтено, измерено.

Но был еще объявлен капустник. В духе театральной традиции – сочная яркая точка празднества. Очень возможно, что он удался, мне не пришлось его увидеть, я уже шел по темным улицам бессонного, замершего города, готового к любому удару – в лоб или в спину, из-за угла…