Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Чрезмерная близость ведет к презрительности. Дистанция неизменно – во благо. Но как непросто она дается! Она начинается с тишины, противоестественной в диалоге. Боишься либо обидеть молчанием, либо испытать неуверенность. То не хватает самоуважения, то убежденности в том, что ты можешь себе его позволить, не заглушив к себе интереса. Умение молчать – это дар. Рильке однажды нас просветил: «Возникла длительность, полная успокоения вещей, которым некуда спешить». Вот что такое ощущение своей независимости – это «длительность, полная успокоения…» Наконец-то пришедшее понимание, что тебе «некуда спешить».

Все-таки своеобразное время. Эстрадная певица Р. рассказывает по телевидению: «Позвонил великий поэт Д., сказал: приезжайте ко мне на дачу. Я приехала. Он предложил мне тексты, но, хотя они были, как всегда, гениальны, я чувствовала, что они – не мои. И лишь потом, когда этот гений узнал меня близко, в порыве страсти он написал то, что я хотела».

Да, так и о Блоке не говорили. И хоть бы я знал, кто такой этот Д.? Прожил достаточно длинную жизнь и даже не слыхал его имени.

Другой эстрадник, поэт-текстовик, с усталой улыбкой «хвалу приемлет». Жалуется, что у него не было, как у Пушкина, «базы», «какого-нибудь Болдина или Михайловского», тогда бы его всесветная слава пришла к нему значительно раньше. Этот триумф голоногих певичек и малограмотных рифмоплетов, уровень их самооценки, ощущение, что они хозяева жизни, – все это, в сущности, закономерно. Все сместилось, восприятие мира искажено, как будто мы смотрим в чудовищное кривое зеркало, измывающееся над нами. Дайте этому хвату Болдино, и он вам покажет, смешные люди, что Пушкин в подметки ему не годится!

Забытый теперь драматург Вишневский был родовит, из дворянской семьи, но всю жизнь изображал простолюдина. Ему это удавалось недурно – помогала и плебейская внешность, и верноподданническое холуйство, которое он в себе культивировал. И все-таки все это было игрой, иной раз маска словно сползала. Однажды он был в командировке. То было излюбленное мероприятие: встречи писателя с рабочим классом. В поездке с ним была его мать, надменная древняя старуха. Вишневский выступал на заводах, истошно кричал, рвал с треском пуговицы, пересыпая страстную речь простонародными оборотами и даже солеными словечками. Короче, полное, почти генетическое, слияние писателя с массой. Единая кровь, единая плоть. В одной из таких душевных встреч он так увлекся, что забыл о времени. Меж тем его мать сидела в машине, не понимая, куда он делся. Наконец усталый трибун появился. Старуха сказала ему с укором: «Vsevolуde, ou etes vous donc? Je vous attends…» – «Maman, je parle avec mon peuple»[1], – раздраженно растолковал ей сын.

Один итальянский писатель заметил, как кажется, не без почтительности: «Русские – трагическая версия итальянцев». Можно назвать любой народ – мы будем его трагической версией.

Преуспевающий интеллектуал. Не пронизан, а оторочен духовностью.

Закончил очередную главу «Авансцены». Очень устал. Мы оба устали – я от книги и она от меня. Я устал исповедоваться, она – принимать в себя эти признания и выбросы памяти.

Воспоминание – это не только протяженность переживания, это и оценка его.

Старая истина о том, что путь к поражению начинается в час триумфа никогда не была столь справедливой, как 9 мая 1945-го.

Диалог на матримониальную тему.

– Встретишь однажды свою жену, узнаешь, что такое настоящее счастье.

– Дай-то Бог!

– Но уже будет поздно. И придется тебе терпеть.

Рядом с ним возлежало тело, молодое, прохладное, пахнущее свежестью – еще неведомое Приморье. Как в песне, он должен был пройти по его долинам и взгорьям, взять его с боем и победить.

Вздох Иосифа Бродского: «То, что считается свежей кровью, всегда оказывается в итоге обычной старой мочой».

Молодость выносит приговоры, но приводит их в исполнение старость.

Возмущение Валерии Новодворской: «Власти дошли до того, что не арестовывают. Можешь говорить что угодно – им хоть бы что». Как грустно вздыхает один поэт: «Раньше я интересовал хоть Комитет госбезопасности». Дивно устроен венец природы – хоть в клетку, хоть на Лобное место, только бы обратили внимание! Вынести ненависть нетрудно, много труднее снести презрение, но тягостней всего – безразличие.

Пожилой учтивый господин: Смею ли вас спросить, вы с ней близки?

Юный дебил: О, фулл контакт!

Так галлицизм прошлого века встретился с американизмом нынешнего. Один диалог вместил два столетия, две чужие языковые стихии на нашем отзывчивом черноземе.

Розанов был совершенно уверен, что «социализм пройдет, как всякая дисгармония». Каков исторический оптимизм? Древняя вера, что торжествует то, что естественно и гармонично. Почему дисгармония должна пройти? Она доказала свое бессмертие на протяжении всей истории. Как раз гармония нам является только на миг, исчезая бесследно. Сказать, что пройдет социализм, все равно что сказать, что пройдет зависть. Он был уверен, что «в революции нет радости». Как посмотреть – разрушают с радостью, с восторгом, с чувственным упоением.