Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Коль скоро излюбленным литературным жанром в советском обществе была резолюция, то был в особой чести приговор как резолюция на ее заключительной стадии. Что касается заключительной стадии самого советского общества и – соответственно – его главной витрины, тут возник не менее оригинальный жанр – назовем его «эпический анекдот».

Есть люди, неспособные жить вне полемики, есть и искусство такого рода – поэтому андерграунд проигрывает, когда он выходит на поверхность.

В Словакии, решившей отделиться от Чехии, литературное чиновничество ввело новый руководящий термин – «национальный реализм». Мои поздравления. Братский привет от социалистического реализма.

Мемуары как объяснительная записка, как оправдательный документ, справка об алиби и невиновности. Последнее слово на Страшном Суде новых безжалостных поколений.

Когда же мы, наконец, пресытимся этой острой политической кухней, когда, наконец, у нас наступит столь благородный период отрыжки?

Каждый режим себе находит музыкально одаренных семитов, умеющих придать его рыку, лязгу и зубовному скрежету звучный, мелодичный фасад – Оффенбаха, Кальмана, Дунаевского.

Народ – это закон больших чисел. Отдельный человек – вне закона. Но стоит в поисках твердой почвы пойти на подмену народа нацией – перестаешь быть человеком.

Мессианство созревает в молчании и расцветает в логорее.

Ничто на свете так не мешает жить, как этот пафос созидания.

У вечности не бывает любимчиков.

Учтивость на грани иррациональности.

Широкая известность в кругу семьи.

Когда девятнадцатое столетие набрало силу, в России зажглись четыре равновеликих ума – Грибоедов, Чаадаев, Вяземский, Пушкин. Все четверо удивительно думали. Но никто не чувствовал так, как чувствовал Пушкин, ничья мысль не была столь трепещущей, столь доверительной, в то же мгновение оказывающейся твоей собственной мыслью, ни в ком другом не звучала такая музыка.

Интерлюдия

Открытие Олимпиады. Как сообщают газеты – «парад молодости и красоты». Каждую делегацию возглавляет растянувшаяся на несколько рядов группа тучных, лысых, подержанных людей. Это идут функционеры – они всегда и везде впереди. Больше всего они впечатляли, когда появлялись делегации скромных малочисленных стран. На каждого спортсмена – несколько деятелей. Венцом всему было редкое зрелище – одинокого юнца с каких-то островов выводили пятеро руководителей – все в одинаковых костюмах: синие блайзеры с алыми шевронами, ослепительными золотыми пуговицами. Точно так же был одет и атлет. Понуро замыкал он цепочку бодро вышагивавших толстяков. То был олимпийский триумф чиновничества.

Партикулярный человек, что же дальше?

Маркс определил человека как «совокупность общественных отношений». Черт побери! «Человек-совокупность…» Нет, человек так не мог сказать. Какая-то иная особь.

Патологическая ненависть к коммунизму? Что за вздор! Патологической может быть лишь любовь к коммунизму. Впрочем, что говорить о дряхлых любовниках коммунистической доктрины? Все это люди моей генерации, а долго ли ей «штурмовать небеса»? Нильс Бор заметил, что идеи сами по себе не умирают, но вымирают их сторонники.

То было время, когда Таллин еще имел два «л» и лишь одно «н».

Помню, как в простодушные годы моей провинциальной юности смуглые дамочки, сильно издерганные своей семьей, коммунальным житьем и невыразительной половой жизнью, взахлеб читали «Вражду» Олдингтона (так был озаглавлен тот перевод «All men are enemies») и пребывали в оргиастическом исступлении. Эти события, эта среда, эта страсть – все это так отличалось от их повседневного круговорота. Какое-то время Олдингтон был властителем этих грешных дум. Впрочем, успех его был недолог. Еще одна не слишком удавшаяся литературная судьба.

При относительно развитом зрении можно воспроизвести на бумаге умиротворенный пейзаж, человека, сидящего на скамье, ночь, опустившуюся на землю, – словом, статическое состояние. Все наши сложности начинаются, когда мы сталкиваемся с движением – ни глаз, ни перо не поспевают, теряешь энергию и убедительность. Пристли когда-то тонко подметил, что, право же, «нет ничего труднее, чем описывать пулю в полете».

Смерть – заразная болезнь.