Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Надпись на книге, подаренной старцу в день его неожиданной свадьбы: «И пусть на ваш закат оригинальный Блеснет любовь улыбкой сексуальной».

«Смерть, помоги!» – классицистский лед. «На помощь, смерть!» – романтический флер, однако значительно теплее. «Смертушка, выручи» – этому веришь.

Между писателем и читателем – отношения требовательные и нервные, как между молодыми супругами.

От желания говорить безошибочно он говорил одни банальности. Как человек небезнадежный, он это чувствовал и добавлял: «Не хочу выглядеть претенциозным».

Пусть каждый существует, как хочет, как может, наконец, как умеет. Бог с ним, с добром, – не делайте зла.

Жажда общественного признания – карикатура на честолюбие. Истинно честолюбивые люди мечтают хотя бы один раз в жизни крикнуть наедине с собою: «Ай да сукин сын! Молодец!»

Горький пошел с большевиками, а не с эсерами, например, ибо всегда ненавидел крестьянство.

Сальвадор Дали оберегал и отстаивал «право на собственное безумие», ибо отчетливо понимал, что в бытовом «нормальном» мире он обречен с первого шага. Гениальность, как правило, жизнеопасна, но случается, что она оказывается единственной возможностью выжить.

Самое страшное преступление советской власти, советской эпохи – это создание человека, не видящего ее преступлений.

Литература, прежде всего, – это память, и уж потом – словесность. Вот почему серьезные авторы так быстро утрачивают способность к земному, естественному бытию. Мало того, что отлично помнят, не забывают – живут в мире памяти, а это опасная среда обитания. «Помнить – стареть», – сказала Цветаева.

Ницше умел говорить правду – и сказал нам, что для творцов искусства необходима «воля ко лжи».

Лишняя буква очень часто меняет дыхание строки. Одно дело – «уж», другое – «уже». Первое надбытно, второе буднично. «Уже небо осенью дышало» – совсем не то, и совсем не только по причине засбоившего ритма.

Как театральна церковная жизнь! Я говорю не только о службах. Сама проповедь – монолог артиста. Иные чувствуют это действо и отдаются ему душой, другие – видят и холодеют. Быть неверующим не стыдно. Стыдно притворяться, что веруешь.

Один из аргументов против демократии привел Ганс Заль – напомнив, что она диалог, посетовал, что все «друг на друга орут». О, если б она была диалогом! Но это розовая мечта. Плохо поставленная массовка, обозначающая хулу, прославление, присягу на верность, свержение идола, вопль о спасении.

Кто выдумал, что на миру смерть красна? Смерть изначально индивидуальна и от присутствия свидетелей своей отдельности не утрачивает. Я убежден, что нигде никогда не чувствуешь так своего одиночества, как стоя в толпе перед общей могилой за мгновение до последнего залпа.

Одна из самых тяжких дискуссий – о правомерности смертной казни. Сам черт ногу сломит во всех этих дебрях. Прежде всего нельзя обращаться с таким вопросом ко мне или к вам – в этот же миг мы ставим себя на место жертвы, либо родителей жертвы. Скажите, как не понять человека, который хочет смерти убийцы его обожаемого ребенка? Стало быть, такие вопросы следует задавать государству.

Аргументы противников смертной казни начинаются с одного и того же – может быть совершена ошибка. Довод, конечно же, некорректный. Казнить не того человека – нельзя. А казнить того человека – можно? Проблема возникает тогда, когда вина абсолютно доказана и об ошибке не может быть речи.

Я убежден, что ответа нет, вернее, единственного ответа. Известны случаи (не единичные), когда убийцы, выходя на свободу, снова кого-нибудь убивают. Мне, например, был знаком прелестный и безобидный человек, погибший всего лишь по той причине, что подвернулся рецидивисту, только что вышедшему из заключения. Значит, пятнадцать лет назад, когда киллера приговорили к отсидке, одновременно приговорили и моего знакомого – к смерти. С отсрочкой исполнения приговора. Могут сказать, что за убийство необходимо приговаривать только к пожизненному заключению. Возможно. И все же я не уверен, что сей приговор гуманнее смертного. Недаром же пишется столько просьб и молений об избавительной пуле.

Как мне кажется, в подобной коллизии не работает бесстрастная формула: «Перед законом все равны». Не равны – и поэтому приговор должен быть строго индивидуальным. Поскольку сходные преступления могут содеять несходные люди. В одном случае упоминание заповеди выглядит фарисейским ханжеством, в другом случае оно может быть понято.

Трудно распутать этот клубок. Особенно – sub speciae aeternitatis. Заметьте, почти никогда не судят тех респектабельных господ, которые начинают войны или этнические чистки. Одна часть страны желает быть федеративной единицей, другая уверена, что первой вполне достаточно быть автономией. Из-за этого спора ложится в землю несколько сот тысяч людей. А идеологи и вдохновители этой плодотворной полемики не садятся ни на скамью подсудимых, ни тем более на электрический стул. Чаще всего они садятся за стол писать свои мемуары – дело духовное и доходное.