Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Юноше бледному со взором горящим мог бы дать следующие советы: первый совет: живи одиноко, не разглашая того, что пишешь. Второй: когда пишешь, не думай о том, что из этого воспоследует. Третий совет: живи настоящим, не жди от будущего признания. «Движение – все, а цель – ничто». В политике этот девиз сомнителен, но литератору подходит.

Диалог. Она. А что мне снилось! Он (с опаской): Ну, что тебе снилось? Она. Снился мне сад в подвенечном уборе. Он (недовольно). Ты опять о своем.

Из речи об особом пути России: «Ну и ступайте в свою типографию, а мы отправимся в словолитню».

Югославская трагедия. Больше года взбесившиеся балканские этносы истребляют друг друга вместо того, чтобы сразу же пристрелить своих лидеров.

Ход времени отчетливо виден и в угасании отдельных слов. Иногда они исчезают вовсе, иногда становятся бедней, усыхают, теряют одно из своих значений. Еще ухаживают за больными, но уже не ухаживают за дамами.

Никогда не сочувствовал эгалитаризму, понимал, что смерть Пушкина больней отзывается, чем смерть Дельвига, и уж тем более, чем смерть безвестного Иванова, но в истерике вокруг «убиенного императора» есть нечто неистребимо лакейское.

Нет нужды доказывать, что в Екатеринбурге свершилось кровавое преступление, бессудная, грязная расправа. Но сколько погибло в те черные годы высоких натур, могучих умов, распято удивительных женщин? Никто не прольет о них и слезинки, никто не вспомнит об их страданиях, причиной которых – в немалой мере – был и этот несчастный царь. И только один – со всех сторон – слышится безутешный плач над титулованными мощами. При всем уважении к покаянию никак не могу поверить в искренность сей сословно-иерархической скорби.

Страна не перестает восхищать. На третье место в списке забот поставлена судьба Марианны из телевизионной «мыльной оперы». Сразу же вспомнилось, как встрепенулись отзывчивые советские люди, узнав, что монакская принцесса похоронила почившую мать – поток писем от великодушных семей, готовых удочерить сиротку. Тысячи беженцев, инвалидов, тысячи бездомных детей – им уже ничего не досталось. Все самые высокие чувства отданы мексиканской диве и развращенной богатством девчонке. Истерическая, рожденная завистью холопская любовь к знаменитостям, жалкая тайная мечта хоть ноготком прикоснуться к сказке.

Годами проверенная традиция бывалых авторов детективов. Обаятельные преступники гибнут, чтобы избавить правосудие от необходимости угробить этих симпатичных людей.

В его нескрываемом стремлении понравиться народным избранникам была неуверенность интеллигента, удрученного своей чужеродностью.

Право, нет ничего безнадежней и бессмысленней манихейских суждений, когда двойственность и в нас и вне нас. Двойственность видений и снов, двойственность чувств, понятий и слов, обозначающих эти понятия. Двойственность величин и явлений, двойственность идолов и идей. Вспомнился старый афоризм: «Святость есть преображенная энергия зла». Достала чертова диалектика.

В предвестии Главного Откровения – торжественная мелодия старости. Каждая мысль словно отсвечивает «благодатным святогробным огнем». Но эта умиротворенность и благость сопутствуют лишь ее началу, когда открываешь ее достоинства и несомненные преимущества. И только позже становится ясно: беда не в том, что она приходит, беда ее в том, что она затягивается. Успеваешь понять ее безысходность.

И вдохновение стадиально. Тревожит, горячит, созревает, уже способно себя контролировать. Тогда и записывай то, что слышится. Не грозно и не звонко, не громы сотворя, «а в духе хлада тонка», библейски говоря.

Мы потеряли свою волю, когда дали волю своей зависти. Мы потеряли целый век, когда захотели все получить всего за один октябрьский вечер. Как говорится, suum cuique.

Покойный Плятт был истинным интеллигентом – строгим к себе, терпимым к другим.

Песня была мольбой, была воем, плачем, исповедью, прощанием, была веселой, праздничной, всякой. Но советская песня была всегда верным орудием пропаганды. И – не в пример передовицам – справилась с порученным делом, сумела хорошо оболванить.

Жизни – сила, искусству – страсть.

Вечер, посвященный Ильинскому. Выступают воспоминатели. До Ильинского всем мало дела – каждый хочет напомнить о себе. Чуть ли не ползком выходит на сцену дряхлый, еле живой артист. Ни этот почти запредельный возраст, казалось бы, раскрепощающий душу, ни близость неизбежного шага через порог небытия не изменили в нем даже малости. Все так же лжив, бесстыден, безвкусен, так же неутомимо кривляется. Ни единого искреннего словечка, мука слушать и мука смотреть.

Комфортные ласки с восточным оттенком – на фоне журчащего фонтана.

Карабчиевский покончил с собой в пору успеха и признания, которых он ждал так долго, так жарко. Казалось, что худшее для него – позади. Никто не знает, когда в писателя вдруг входит последняя тоска.

Этакий неукротимый белудж.

Ницшевская «любовь к дальнему» выросла из нелюбви его к ближнему.

Казачье укрепление «Погромзастава».