Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Изменилось не только восприятие лексики, не только лексического строя, но и восприятие содержания. «Уверен, что тебе не трудно будет исполнить долг доброй матери, как исполняешь ты долг честной и доброй жены». Слова эти принадлежат Пушкину, и, хоть досадуешь на себя, все же отчетливо сознаешь: нынче так напишет лишь муж-юморист. Не только язык, интонация, звук – сменился характер отношений.

Не слишком доверяйте поэтам. И в стихах и в прозе они неизменно люди настроения. «Москва, как много в этом звуке…» – пишет Александр Сергеевич. И он же: «Останавливаюсь в пакостной Москве, которую ненавижу…»

И паранойя и метанойя – всего лишь разные формы безумия. Сначала бьемся в конвульсиях ненависти, а после – в судорогах покаяния.

Перевод имен – поучительная забава. Самые звонкие, фонетически обольстительные звучат по-домашнему и не слишком эффектно. Джиакомо Казанова – Яков Новодомов. Хосе Капабланка – Осип Белошапка. Такие примеры легко умножить – нездешнее кажется почти сказкой. Надо было попасть в Перу – увидеть грязищу и нищету, горькую скученность сельских улиц, чтоб справиться с детским головокружением.

Опыт – не знания, а ошибки, которые, как известно, не учат. Нет оснований кичиться опытом.

Выборы – портрет избирателя в большей степени, чем портрет избранника. Избранник может быть случайным лицом, население быть случайным не может.

Радуга, похожая на витраж.

Вчера, сегодня и завтра – всегда предисловие. Сначала – предисловие к старости. Старость – предисловие к смерти. Смерть – предисловие к забвению.

Познать самого себя – это значит утратить последнюю надежду. (Впрочем, Бог с ней! У Чичибабина есть поистине гениальная строка: «Печаль надеждой осквернив».)

Все же бывают и трезвые люди. Не только неистовые герои, готовые «умереть за идею». Роджерс напоминал, что «герой – самая короткая профессия на свете», а Льюис спрашивал: «Почему бы не дать идее умереть вместо вас?» Беккариа еще в XVIII веке говорил о том, как счастливо общество, не нуждающееся в героях.

Какой провидческий ум был у Вяземского! Положим, «Не вижу разницы большой Между холопством либеральным И всякой барщиной иной» мог сказать и другой и третий, в первую очередь, мой обожаемый Алексей Константинович Толстой, но «рабы свободного труда» – нечто из ряда вон выходящее! Так заглянуть в двадцатый век, так разглядеть в нем советский завод и тем более советский колхоз, который запретно было оставить – это надо было уметь!

За всю ее долгую историю России так и не представили возможность выбрать меж Злом и Добром, только – меж большим и меньшим злом.

Всякому режиссеру лестно себя показать – чему тут дивиться? По-человечески – так понятно. Но истинно большой режиссер озабочен лишь тем, чтобы вскрыть текст. Он бурит породу, идет все глубже, снимая пласт за пластом – в девон. Все прочее для него вторично. Самая яркая мизансцена служит одной-единственной цели: узнать секрет, явить потаенное. Так работал Лобанов, за ним – Товстоногов. Кому-то их установка казалась непритязательно-аскетичной, потом прояснилось, сколько в ней мудрости.

Среди известных мастеров детектива самый скучный – Жорж Сименон. Тоска берет от его морализаторства с демократической начинкой.

Маленький принц Гаутама стал Буддой. Какой принц из сказки с ним может сравниться?

Музыкант рассказывает, как въехал в квартиру высокопоставленного чекиста, предварительно ее освятив. Телевидение на сей раз представило гармоническую душу художника. Как в ней божественно сосуществуют богобоязненность и христолюбие с тягой к начальственным апартаментам.

Родился мал, вырос – пьян, помер – не стар, жизни – не видал.

Вот и мыслитель Леопольд Сенгор, став президентом Сенегала, сообщил, что будущее за «негритюдом». Никто так не расположен к расизму, как люди, прошедшие дискриминацию.

Всякая вербализация личности связана с двоякой возможностью – либо запечатлеть пером, либо стереть эту личность ластиком. Всего лишь несколько общих слов – и вы ее стерли, она истаяла. Все много раз бывшее в употреблении, приложимое и к одному, и к другому, и к прочим достойным именам сразу же делает человека неким условным обозначением, условным носителем добродетели. Стоит Виленкину написать о Булгакове: «воплощенная совесть», «неподкупная честь» – и вот уже Булгакова нет, пусть даже эти слова справедливы. Какая-то каша на постном масле.

Люди нормы живут для жизни, люди вне нормы – для судьбы.

Объявлен конкурс: «Мы ищем таланты». Всего-то несколько лет назад такой призыв мог прозвучать как неприкрытая провокация, как «приглашение на казнь». Спрос был исключительно на бездарность. Ибо в отличие от таланта бездарь готова пойти на все.

Когда Суслов сказал Василию Гроссману, что роман его будет напечатан лет через двести, сей ортодокс пошел на идейную капитуляцию – признал, таким образом, что в светлом будущем антикоммунистическая книга, естественно, займет свое место.

Всякое насилие душит то, что пытается отстоять.