Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Бернард Шоу однажды заметил, что «банальность – это уставшая правда». Неплохо. А парадокс – это свежесть, кураж, обаяние шутовства? Тем более, когда он не просто изящная фраза, но и поступок? В год своего семидесятипятилетия Шоу отправился в Москву. Вернувшись в старую добрую Англию, он издает печальный вздох: «Из земли надежды я вернулся в мир безнадежности». Банальностью здесь, конечно, не пахло. Не было и правды. Даже уставшей. Была молодая, свежая ложь, которой, как малые дети, поверили могучие интеллекты Европы.

Когда говорят о беспределе, о черносотенстве, о дедовщине, криминализирующей армию, принято со снисходительным видом ссылаться на гениальную формулу, сумевшую оправдать бездействие: «Искоренять нужно причины того или иного явления». Это хороший тон наших умников – напоминать о тщете усилий. «Пробьешь лбом стену и попадешь в соседнюю камеру – вот и все». «Ищешь выход – укажут на дверь». Всегда, везде, по каждому поводу: «Искорените сначала причину». Ах, господа! А может быть, все же когда-нибудь возьмемся за следствия? Поскольку причины неискоренимы.

С этой проклятой геополитикой легко потерять человеческий облик.

Утверждали, что Брежнев был добродушен, Громыко – всегда профессионален, Андропов – лиричен, писал стихи. Один добродушно послал в Прагу танки, другой профессионально оправдал вторжение в Афганистан, третий с поэтическим жаром лишал свободы инакомыслящих. Единственное, что они не вытаптывали, а насаждали – и очень успешно – это пещерную ксенофобию.

С каким восхитительным постоянством, с какой беспощадной необратимостью время делает из гонимых – гонителей. С каким восторгом уже в третьем веке христианский писатель Лактанций пишет книгу «О Божьем гневе», о страшной смерти всех недругов христиан.

Из советской песенки: «Толпа испытанных друзей». Дружба этой толпы известна. В особенности когда эта толпа единогласно голосовала за осуждение своего друга. Но что за вздор – «толпа друзей»! Если тебе дарованы трое, ты вправе считать себя богачом.

Принято думать, что одиночка всегда обладает фасеточным зрением и, разумеется, только масса видит явление в его целокупности. Все обстоит наоборот. Однажды приходит слепой Гомер и сводит фрагменты в «Илиаду», хотя он наверняка начинал с кадрированной картины мифа.

И все-таки большие писатели не только качество, но и количество. Они оставляют библиотеки.

Алжирские фанатики веры за два дня уничтожили, не считая, полтысячи невинных людей. Беременным женщинам методично эти религиозные люди с моленьями вспарывали животы. «Мы поразительно умеем ненавидеть во славу Господню», – некогда сказал Стивенсон.

Популярный артист Р. с его разорванными, как у каторжника Хлопуши, ноздрями.

Народ, в коем столько всего понамешано, исходно склонен к приращению, а нация с ее моноэтничностью нацелена на обособление. Осознав это, я взялся за «Странника».

Знаю, и вовсе не понаслышке, что такое писательский постриг, но стоит подумать про постриг монашеский, представить себе последнюю ночь перед постригом – становится холодно.

Жил он в трудниках в монастыре на конюшне, вроде послушника, но без подрясника. Потом соскучился – ушел в мир.

Пастернак, по-детски обиженный, что не попал в число награжденных, пишет партийному функционеру Александру Щербакову письмо, наполненное туманными формулами: «По своим нравственным правилам я не мог извлекать выгод из своих былых успехов… Я поглощен содержанием виденного и испытанного, историческим содержанием часа, содержанием замыслов… Я ничего не прошу, но ведь жить я буду не до бесконечности…»

Ничего не понявший Щербаков начертал следующую резолюцию: «Тов. Александров! Выясните, что Пастернак хочет. Конкретно. А. Щербаков».

(Уж не из этой ли давней обиды потом родились протестные строки: «Цель творчества – самоотдача, а не шумиха, не успех».)

Письмо Сталину Пастернак заканчивает такой фигурой: «Именем этой таинственности горячо любящий и преданный вам Пастернак». Гениально!! Даже этого подозрительного маньяка все-таки сумел убедить, что он, Пастернак, не от мира сего. Спас свою жизнь нам на радость.

Сенсация – Бомбей переименован в Мумбай. Волнения в среде географов.

О, телевидение, волшебный ящик, о, поэтический мир рекламы! Тургеневская девушка в длинном платье, сама чистота, сияние глаз, свет девятнадцатого века, трепетно жалуется на запоры и предлагает лекарство форлакс. Соломинка, тростинка, цветок!

Умберто Эко состоит в переписке с кардиналом Мартини. Он пишет ему, что вера в громадной мере основана на том, что неверующий в час смерти должен испытывать отчаяние. Стало быть, существует у верующего, пусть даже и не вполне осознанно, и прагматическое стремление избегнуть отчаянья в смертный час, то есть в вере есть нечто эгоистическое.

Не вижу здесь большого открытия. Церковь постоянно внушает: поверь и спасешься! То есть взывала к эгоистическому началу, даже к инстинкту самосохранения.