Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Воспоминания часто пишутся с особой значительностью интонации. Она придает любой банальности почти эпохальное звучание. «Утром я постучался к нему. Он открыл дверь и удивился: «Я думал, это стучит почтальон». В этой реакции был весь Иванов».

В статейке о нем я написал: «Драма Ефремова еще не кончена». Многие тогда удивились – какая драма, когда речь идет о человеке осуществившемся. Он создал себя, создал театр, жил он среди единомышленников. Но удивительного тут нет. Единомыслия можно достигнуть. Когда Козьма Прутков был озабочен введением единомыслия, он будто предвидел столь триумфальную реализацию своего проекта в близящемся двадцатом веке. В России к единомыслию склонны и втайне даже жаждут его. Если уж ты родился лидером, единомышленники найдутся. Но не избавят от одиночества. Олег Ефремов всегда окружен и в этом кольце всегда один. Так было всегда, так и теперь – поэтому драма его не кончена. Может быть, даже и обострилась. Театры – и его «Современник», и теперь тоже его Художественный – живут своей неподвластной жизнью. Душа его, вечно неутоленная, пожирающая саму себя, всегда металась в людской пустыне, не находила заветной рифмы, да, в сущности, и не искала ее. Одиночество было не только мукой, но и единственным спасением. И расплатой и привилегией лидерства. Я мысленно вижу, как он приходит в свое пустое жилье из театра, там ждет его пустынная ночь. Драма Ефремова продолжается. Что же ему остается? Чехов? Снова «неси свой крест и веруй». Так оно все и есть. Держись. Мы не увидим неба в алмазах, но – мы отдохнем. Мы отдохнем.

Вот основа тайской ментальности: «Вьетнамцы сеют рис, а мы слушаем, как он растет». Народ-деятель век за веком сеет, а у него под боком живет совсем иной народ-созерцатель, всегда готовый вздохнуть и вспомнить: «Придем туда, откуда вышли». Пока не ушел ты с этой земли, слушай, как растет на ней рис.

Читаешь черновики Толстого, то, что пишет он о Петре Великом, о том, что с него-то и «начинаются… ужасы русской истории», о том, как «беснующийся, пьяный, сгнивший от сифилиса зверь четверть столетия губит людей… распутничает, мужеложествует… сам забавляясь рубит головы, разоряет Россию, казнит сына… и не только не поминают его злодейств, но до сих пор не перестают восхваления доблестей этого чудовища, и нет конца всякого рода памятников ему», – читаешь и с содроганием думаешь: пройдет еще десять-двадцать лет, уйдем мы, все видевшие и помнившие, и высоколобые дегенераты, затосковавшие по империи, вкупе с нечистыми политиканами, начнут проявлять свою «объективность», отменное «чувство историзма», безукоризненную способность «диалектически оценить ту или иную фигуру» и воздадут должное Сталину, рядом с которым Петр Первый – инок-послушник, Жан Жак Руссо.

«Труд – наша молитва», – сказал Герцен. «Есть блуд труда, и он у нас в крови», – вслед за Герценом добавил почти через век Мандельштам. Каждый из них сумел оценить «высокую болезнь» по-своему – по чувству, по норову, по натуре, но оба – гордясь своей одержимостью. Один молился, другой блудил – писатель волен назвать работу, как хочет, – и тот и другой нас одарили.

Черт побери, невесело думать, что Чаадаев назвал твою родину «какой-то прорехой на человечестве». Становится как-то не по себе. Когда же она его опровергнет?

Талейран полагал, что меланхолия сможет его примирить со смертью. Должно быть, надеялся, что он снова все же сумел отыскать выход в этой безвыходной ситуации, что и в последний свой час спасется. Не думаю, что у него это вышло. Прежде всего, его меланхолия не отвечала его натуре – приличествовала его уму, видевшему несовершенство мира и населивших его существ, но не могла подчинить его сердца, которое было слишком страстно, слишком жадно и жизнелюбиво. И – что важнее и необоримей – даже если сам примиришься, душа твоя за тобой не последует.

Новый коммунистический лидер посещает художественную выставку. Через тридцать пять лет после Хрущева, после его визита в Манеж – все то же: «торжество реализма», «обреченность космополитического авангардизма». Все то же – ни одной новой мысли, ни одного свежего слова, разве что без площадной брани. Вся историческая бездарность коммунистической идеологии высветилась с ослепительной яркостью в этой встрече партии и искусства. Первое же, что она сделала, убийство русского языка, замена его терминологией и серым казенным канцеляритом. И ничего не изменилось! И сегодня все тот же «пленум ЦК», «постановление», «резолюция». Как может нормальный человек добросовестно читать этот текст и не повеситься от тоски?

Если всего один грамм антракса может убить десять миллионов, стереть Москву с лица земли, а его накопили десятки тонн, в том числе и восточные деспоты, стоящие сегодня у власти, то какое же будущее у этой планеты?

Вот-вот и появится диссертация: «К вопросу о естественном развитии искусственной души».