Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Но Бродский на этом не остановился. Не дрогнув, он прояснил смутное, озвучил молчание и при этом не только не утратил поэзии, она оказалась еще заразительней.

Не просто мне общаться с людьми. За то, что весь век писал диалоги, я заплатил дорогую цену – в том, что и как говорит собеседник, отчетливо слышу его усилия.

В юности мечтаешь о женщине, как о путешествии на Огненную Землю. Его не связываешь с туризмом.

В который раз, содрогаясь, тоскуя, читал дневники Афиногенова. С такой легкостью сотворила эпоха из нервного, думающего юноши, из самоеда, индивидуальности какой-то настенный радиорупор. Какие записи! На каждом шагу «коммунистическое строительство, работница передовая, он – уклонист, она – ударница». «Индивидуалист попадает в коллектив прекрасных ребят». «Парень едет с нами – лицо умное, открытое, чемоданчик в чехле, читает газету. Может быть – коммунист?» Это из дневника путешествия по Италии. Понятное дело – если у аборигена лицо открытое, умное, он, скорее всего, член коммунистической партии. Такие дорожные впечатления. Вот сердца горестная замета: «И вот она умирает (Маргарита Готье), а разлагающийся капитализм продолжает жить…» Вот наблюдение ума: «Интересное недоразумение.. в пьесе все люди хорошие, а пьеса плохая…» В самом деле, интригующая загадка! Sancta simplicitas. Бедный малый. Действительно сделали из человека «интересное недоразумение».

Надеются всему вопреки. Записи тридцать седьмого года в афиногеновских дневниках – сплошные клятвы в верности партии. Когда арестуют, обыщут, найдут, прочтут и с восторгом убедятся, что чист, что надежен, что – большевик…

Смешная игра, детские хитрости. Как будто этим бравым чекистам, в любви к которым он распинается, хоть чуточку важно, что он там пишет. Уж если придут – пиши пропало. Но он, несчастный, строчит и строчит о «великом милосердии нашей революции».

Сколько французов в начале пути весьма восхищались Парижской коммуной и под конец многоопытной жизни мысленно благословляли версальцев.

Секрет комедии – в несоответствии. В несоответствии противоестественной ситуации обиходу и в несоответствии серьезного тона (серьезной лексики, серьезного отношения) противоестественной ситуации. Вполне нормальное восприятие того, что находится вне нормы. Абсурд обсуждается и оценивается как нечто естественное и рутинное. Покой. Покой сумасшедшего дома.

Как приятно было найти у Бродского (в его суждениях о Цветаевой) столь выстраданное мной убеждение, что к реализму неприменимо какое-либо прилагательное. Со скольких трибун я нес крамолу, что нет «критического реализма», существует реализм, и только. Понимали, что я имею в виду «социалистический реализм», и багровели от негодования.

А в наше время неутомимо изобретают то «прогрессивный», то «просвещенный» национализм. Пусть по другой причине – не требуется и в этом случае никаких прилагательных. Самое пышное из них никак не способно облагородить это вонючее смрадное слово.

Он не веселый, но счастливый.

За Курослеповых, Диких, Аховых купечество очень своеобразно отомстило Александру Островскому. Купеческий сын увел ту женщину, которой он отдал всю свою душу. Потом он женился, плодил детей, свил свое щелыковское гнездо, трудился, не давал себе роздыха – больше не полюбил никого.

Несколько столетий назад поэт Harrik дал нам такое напутствие: «Trust to the verses then, They only will espire, When pyramids as men will be lost in the funeral fire». Я наткнулся на них случайно, мне было тогда чуть больше пятнадцати, и я с усердием подростка перелопатил их на русский, впрочем, относительно точно: «Стихам доверьтесь – без обиды, Что только рифмы устоят, Когда, как люди, пирамиды В пожаре вечности сгорят». Во все времена все поэты были охочи до таких заклинаний и успокаивали себя тем, что их рифмы сумеют их пережить. Но, сколь ни странно, английский поэт все-таки оказался прав, и даже в далеком южном городе, в чужой земле, через столько веков, какой-то черноволосый мальчишка пыхтел, переводя эти строки.

Не только писатель проходит круги в поисках своего языка – язык, в свою очередь, ищет писателя, способного ему соответствовать – явить его порох или соль. Быть может, иронию, быть может, взволнованность. Порой – особое напряжение, порою – тихость, умиротворенность. Потребность то в намеке, в догадке, то в открытом трагическом темпераменте. Это такое великое счастье, когда они находят друг друга. Вот так, как язык нашел Платонова и как Платонов обрел язык.

Можно ли говорить о морали, когда существуют интересы?

В наши дни экзальтированной религиозности время от времени стоит напомнить, что и конфессия атеистов имеет право на уважение.