Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Чтобы понять, как влиятельна форма, а значит, как она содержательна, исследуйте воздействие лексики на содержание нашей жизни. Только произнесите вслух: «Я имел сладостную печаль принять его последний вздох» – и вы уже другой человек.

Никто в России так много не сделал для уважения к литературе и к тем, кто творит ее, как Карамзин. Кем был до него на Руси писатель? Сочинителем, почти скоморохом. После него вся сановная чернь впервые зашевелилась, задумалась, какова же и впрямь эта табель о рангах.

Можно только вообразить, как непросто было общаться Чехову со своими коллегами-литераторами. Еще вчера он был в этой толпе, ходил по редакциям, сиживал в портерной, и вот, за какие-то несколько лет, вдруг оказался в другом измерении. Каждая его публикация почти обессмысливала всю их деятельность, одно лишь его существование было мучительно для самолюбия. Нужен был весь его мудрый такт, чувство формы, душевное изящество, его умение ставить себя в тот же ряд, на одну с ними доску, чтоб хоть несколько сдерживать их страсти, то тлеющие, то вспыхивающие.

Сигурд Оттович Шмидт очарователен; каждый жест его, каждое слово, улыбка, прелестный шелест голоса – все заключает в себе преемственность. Он одинок, живет среди книг, живет, естественно, на Арбате. Когда-то авторитетным отзывом он спас мою «Царскую охоту» от цензорско-министерской удавки. Именно он установил: роковое слово «интеллигенция» первым употребил Жуковский в статье о петербургском пожаре. Кстати, Толстой в «Войне и мире» писал, что на балу в дни пожара собралась «вся петербургская интеллигенция», – видно, читал статью Жуковского. Боборыкин, которого считают автором этого славного термина, ввел его в обиход значительно позже.

В декабре 1997 года бывший председатель КГБ Семичастный рассказывает, как снимали Хрущева. В преемнике не было сомнений – Брежнев. «Гигантский опыт партийной работы, добродушен, общителен, симпатичен». Еще через несколько фраз сообщает: так как Брежнев «несмелого был десятка», он высказывался за «физическое устранение Хрущева». Элементарный вывод, что человек, высказавшийся за «физическое устранение» многократно обцелованного им патрона, не столько добродушен и мил, сколько преступен и криминален, рассказчик, естественно, не сделал, да он и не пришел ему в голову. Не отреагировал и интервьюер. Узнаю тебя, родная страна.

«Автобиография» Агаты Кристи. Какая великолепно ухоженная, на диво удавшаяся жизнь. В этой удаче громадную роль сыграло присущее рассказчице врожденное чувство соразмерности и воспитанное в себе убеждение, что «люди без смирения гибнут». Однако же и она, дописывая в свои семьдесят пять лет книгу жизни, больше всего боялась того, что проживет еще лет восемнадцать и окажется всем решительно в тягость, в особенности себе самой. Соображений в книге немного, о творческой кухне почти ни слова, но ей сообщают и энергетику и обаяние настроение, аура викторианского духа, задержавшиеся на три четверти века после конца викторианской эпохи.

Антропоморфическое письмо Набокова всегда достигает своей цели. «Мост, вдруг разговорившийся под копытами». Чудо! Он добивался «порабощения слов». Его не устраивало, что они «еще пытаются голосовать».

Бездарность почти всегда аморальна, а морализирование бездарно.

Была весенняя, была летняя, осенняя, зимняя Москва, был Петровский бульвар, и там кружился грешный хоровод моей молодости. Но однажды, четверть века спустя, неожиданно мой Петровский бульвар превратился в Покровские ворота, я стал Костиком Роминым, тех, кто там жил, нынче уж нет на этом свете, все минуло, жизнь стала сюжетом.

Христианнейший Николай Второй, будущий мученик и кандидат в святые (канонизация не за горами), помиловал всех, кто был осужден за участие в еврейских погромах. Он был глубоко удручен, узнав, что «Протоколы сионских мудрецов» – фальшивка. «Чистое дело, – наложил он с великой печалью резолюцию, – нужно делать чистыми средствами». «Чистое дело», как можно понять, – это расовая дискриминация.

Мозг – та надменная часть нашей плоти, которая ей не подчиняется, стесняется своего родства и тяготится своей зависимостью.

Как я устал от разоблачений! Вот прочел, что «благородный Миклухо-Маклай был чистейшим педофилом». Нужно же было узнать о «чистейшем»! Ну что за несчастная популяция! (Впрочем, поэт Вишневский заметил, что различие между педофилами и педагогами в том, что первые в самом деле любят детей. Единственное утешение.)

Читая о настоящем писателе, невольно ищешь, где чувствуешь сходно. С удовольствием прочел у Набокова про «великое братство троечников – костяк нации…» – даже вздрогнул от радости. Но скоро наткнулся на несовпадение. Он сказал: «Не люблю тихую музычку». Я-то громкую с трудом выношу. Прости мне, Боже, мою гордыню и вместе с нею эту заносчивую, но, в общем, невинную игру.