Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Завещание де Голля похоронить его: «Без фанфар. Без музыки. Без колокольного звона». «Sans fanfares, sans musique, sans sonnerie». Впечатляющие слова. По-видимому, он с юных лет исповедовал идею величия и искал ее всюду – в поступке, в слове, в судьбе собственного отечества. Идея так его подчинила, что он воплощал ее с одержимостью. Выручил незаурядный ум – он был монументален, не став монументом, не разрушив человеческой связи между собой и соплеменниками. Они хоть и звали его «Жанной д’Арк», но в этой шутке была и близость и гордость. Характерно, что именно он сказал: «с проблемами надо жить, а не решать их то и дело». Романтическая натура и ясная голова реалиста – просто завидное сочетание. Человек Осуществленного Замысла.

Сколько презрения мы вкладываем уже в одно это слово «гадюка»! Меж тем как честно и благородно гадюки оспаривают любовь избранницы. Самцы схватываются в поединке – один старается придавить другого. Побежденный послушно уползает. Ядовитый укус воспрещен. Просто, открыто, без вероломства.

Антиобщественная теория «направленной панспермии» Крика и Оргела соблазнительна своим совмещением фантастики и вполне научного объяснения тайны жизни. Занесли ее из Вселенной на нашу планеточку – и не над чем ломать свою голову.

Когда я смотрел эту холуйскую первую серию «Ивана Грозного», мог ли предвидеть, что за ней последует сокрушительная вторая? Только и думал, что, когда приспосабливается обладатель подобного дарования, его постигает такой провал, какой не бывает ни у одного ремесленника.

Но – талант сильней установки, и родилась вторая серия, приблизившая смерть ее автора.

Вновь возвращаюсь к старой мысли – моей неутихающей боли. Как смириться с «терпимостью» потомков?! Ходасевич слишком большой писатель, чтобы остаться только биографом, он выступает как аналитик и в этом качестве реабилитирует Павла. Бесспорно, царь был многослойной фигурой. И тем не менее его действия подтверждают: свидетельство современника (и какого – Карамзина!) «Павел лишил казнь стыда, а награду чести» было заслуженным. Легко быть мудрыми и толерантными по отношению к своим пращурам. Вот так и те, кто придут после нас, найдут достоинства в наших деспотах. (Комментарий, сделанный в 1990-х: Мой оптимизм умилителен. Уже сегодня ходят с портретами Сталина, громогласно чествуют палача, вслух поносят жертв его тирании.)

Невысокое качество населения.

В два первых десятилетия века мерцал в Петербурге поэт Тиняков, носивший псевдоним Одинокий. То был наглец, приживал, алкоголик, антисемит и неврастеник. Все эти славные свойства взросли на непомерном честолюбии и болезненной жажде самоутверждения. В конце концов, ему осталось бравировать лишь доведенным до абсурда цинизмом и аморальностью, доведенной до вызова. Стихи он писал такого рода: «На все, что за телесной сферою Мне совершенно наплевать». Или: «Любо мне, плевку-плевочку, По каналу проплывать». Кончил тем, что просил на Невском милостыню. Однажды взял ее у Ахматовой. То был занятный, колючий выродок, приковывавший к себе внимание (между прочим, и Ходасевича). Он сгорел от собственной неутоленности – вся жизнь его была истерика. Могу лишь вообразить, как страшна была бессонница этого маргинала.

Чудное время на дворе – номенклатура жрет, литература врет.

Он охотно писал письма – это была возможность поговорить о себе.

И преходящее оставляет след.

Автор книги «Мечу бисер».

На сцене верно чувствовать – значит верно действовать. В жизни это не всегда совпадает.

Твардовский после очередного наезда на «Новый мир» обычно говорил: «Пережили лето горячее, переживем и дерьмо собачье».

Бедный поэт! Он понимал, что «береза несомненнее райисполкома» и вынужден был провести свою жизнь среди партийных иерархов. Не могло это кончиться добром. В чертах его большого лица было нечто общее с Шаляпиным. Кроме сходства – некий своеобразный простонародный аристократизм. Внутренний дар непонятным образом придал в этих обоих случаях грубоватой от рождения внешности какую-то странную утонченность. Он никогда не производил впечатление человека удачи, хотя судьба была поразительной. Его восхождение было замешено на слишком большой человеческой драме. «Овраг придорожный – мой дом родной», – писал процветающий стихотворец. (Комментарий, сделанный в 1990-х: Стоит хотя бы сопоставить его феерическую биографию с биографией его брата Ивана. Вышли они из единого чрева и разошлись, как огни небесные. Один с юности взыскан и обласкан, лауреат, знаменитый поэт, другой – изгой с изувеченной молодостью, промыкавшийся всю свою жизнь. Однажды мне довелось прочесть воспоминания Ивана о брате, прославившем их род и фамилию. Каждая строчка полна до краев тяжелой неизбывной обидой, не утихающей, не прощающей, – не сладят с нею ни смерть, ни время.)

Почему так тягостно отрочество? Еще нет той ясности, которую дает выстраданное знание, и уже нет той, которую дарит неведенье.

Либо «пьянство жизни», о котором писал Толстой, либо поиски ее смысла. Но в обоих случаях ждет похмелье.