Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Вы уже там, на самом дне? Слава Господу! Наконец-то у вас возникнет потребность подняться.

Раздавленная лепешка негритянского носа.

Эрве Базен в 75 лет родил ребенка. Этот мужской подвиг наполнил его клокочущей гордостью – сообщил об этом во всех интервью, но не унялся – написал роман об этом высшем своем достижении.

Опасное добродушие крупного хищника. Не раз и не два я его наблюдал в массивных кабинетах. Оно предшествовало прыжку.

Автору не стоит стесняться склонности к отвлеченному мышлению. Оно нужно не меньше, чем острое зрение.

Идея, порожденная мыслью, первым делом стремится ее ограничить и довести до фанатизма. Идея ослеплена честолюбием – каждая жаждет стать последней.

Семьдесят лет надсадного крика: все для человека! С этим паролем и озверели бесповоротно.

Вдруг наступает соблазн минимализма с его аскезой в сфере выразительных средств, с его подчеркнутыми повторами, с его торжеством ритмической схемы. Искусство эпохи пресыщения.

Поражение зла наступает тогда, когда оно от себя устает.

Два разных успеха – успех таланта и успех обучаемого человека.

Стоит вам перейти на мелкий шажок, и вы обречены на старение.

Литературный приживал, с достоинством охраняющий вход в святилище своего иерарха. Сколько их привелось мне увидеть, этих швейцаров от словесности.

Когда царский брат поэт К.Р. написал свою драму «Царь Иудейский», духовная цензура бестрепетно запретила исполнить ее на сцене, невзирая, на положение автора, на все его родственные связи. Слаб оказался царский брат против советских фаворитов.

Старая терминология и проще и зримей. Вяземский называл рифмы «двойчатками».

Не раз и не два писалось о том, как увлекалась интеллигенция Сталиным. Изысканный Юрий Энгельгардт писал, что в его лице «всемирно-исторический гений пересек нашу жизнь». Говорилось и о «всемирно-исторической энергии». Энергии у него и впрямь хватило, чтоб разобраться со своими поклонниками. Мой отец, скромный бакинский служащий, говорил мне, еще ребенку, о сталинском «косноязычии», об «убожестве» его мысли. В высоколобых интеллектуалах всегда живет подсознательное стремление к холопству и радостная готовность обосновать его теоретически. Прав Кассирер: охотней всего люди отрекаются от высшей своей привилегии – суверенности собственной личности.

Собеседник сказал, что, в конце концов, Булгаков прожил счастливую жизнь. Это утешительный вздор. Конечно, в ней было немало хорошего – упоение творчеством, любовь женщин, признание тех, кого он уважал. Но слишком много бед, катастроф, слишком много несбывшихся ожиданий. И жить день за днем во враждебной среде без всяких интеллигентских иллюзий, так выручавших его коллег! С утра до вечера быть погруженным в антиэстетический состав повседневности, в холод быта, лишенного тех традиций, без которых все, что было вокруг, для Булгакова мертвело и блекло. Даже смертельная уремия развилась под воздействием потрясений, тотального нервного истощения. В сущности, весь последний период он уже был душевно болен, боялся один ходить по улицам. Нет, грех говорить о счастливой жизни, да еще когда речь идет о человеке гедонистического склада, существовавшего в мире неорганично, в несоответствии с натурой. Бесспорно, ценой несчастной жизни он вырвал счастливую судьбу. Но это уже другая тема.

«За морем житье не худо» – лукавая проговорка Пушкина. Бедняжка! Несбыточная мечта. Хотел прибиться и к экспедиции Акима Бачурина (Иоакинфа), собиравшейся посетить Китай. Впрочем, не его одного томила эта тяга к «загранке», традиционная для наших писателей. Когда после проклятой дуэли Дантеса выслали за рубеж, Тютчев мечтательно произнес: «Пойду-ка да и убью Жуковского».

Меньше требований к жизни, и вы спасены.

Главное – найти формулу, а там – можете пускаться во все тяжкие. Франсуа Мориак был против объединения двух Германий. «Я так люблю Германию, – сказал он, – что хочу, чтоб Германий было возможно больше».

Функционер весьма своеобразно цитирует Гоголя: наша партия – вовсе не дама, приятная во всех положениях.

Демократические процедуры в тоталитарной среде как кислородная маска, продлевающая ей жизнь.

Читаешь воспоминания современников о Гейне и – в который раз! – убеждаешься: его иронический кураж был последней защитой беззащитной души.

Некоторый вкус, чувство ритма, относительная способность к анализу, азарт трудоголика – вот и все, что дала мне природа как литератору. Было, впрочем, еще немало южного, постепенно выцветшее на севере. Любовь к работе и одиночеству – единственное, что выручало.

Какое дрянное слово «бдительность»! Но, подсознательно сторонясь его, в двадцатом столетии проморгали Ленина, Сталина и многих других.

Человек с вызывающе интеллигентной внешностью внутреннего эмигранта.

Гете, демиург немецкого духа, сказал однажды Эккерману: «Какое своеобразное явление – национальная ненависть!» Очень, очень своеобразное.

Чем больше углубляешься в спиритуалистические дебри, тем большую цену имеют бытовые приметы. Они – опоры воздушного замка, причем придают ему не одну убедительность, но – что еще важней – обаяние.